Грешник - Матильда Мартел

Матильда Мартел

Грешник

Глава 1

Нико

Дождь шепчет по витражному стеклу, как признание, которое мне не суждено услышать. Я вдыхаю знакомый аромат свечей из пчелиного воска и состаренного дерева, приводя в порядок кладовку, находя умиротворение в этом ритуале. Пока тяжелая церковная дверь со скрипом не открывается.

Катерина Бенетти входит внутрь, капли дождя цепляются за ее темные волосы, словно крошечные кристаллики, отражающие свет свечей. Мое горло сжимается. На ней простые черные леггинсы и свитер большого размера, и то, и другое потемнело от дождя и в пятнах, из-за чего ткань облегает ее стройную фигуру. Я замечаю ее очертания…

Я тут же отвожу взгляд, сосредоточившись на коробке с консервами передо мной.

— Добрый вечер, святой отец. — Ее голос звучит мягко в похожей на пещеру тишине церкви.

— Катерина. — Я киваю, благодарный тени, которая скрывает любое выражение лица, которое могло бы меня выдать. — Я никого не ждал сегодня вечером.

— Я обещала помочь рассортировать пожертвования. — Она снимает мокрую куртку и аккуратно вешает ее на вешалку. — Если только ты не предпочитаешь побыть один?

— Нет, вовсе нет. Компания желанна. — Слова вылетают слишком быстро.

Она проходит в кладовку, и маленькое помещение внезапно кажется намного меньше. Единственная лампочка бросает теплый свет на ее черты, смягчая острые углы скул. Несколько минут мы работаем в тишине, единственными звуками между нами являются шелест бумажных пакетов и позвякивание консервов.

Я тянусь за коробкой как раз в тот момент, когда это делает она. Наши пальцы соприкасаются, и я ощущаю, как между нами происходит электрический ток. Я слишком резко отстраняюсь, опрокидывая стопку банок с супом.

— Извините, — говорим мы оба одновременно.

Она тихо смеется, и я позволяю себе улыбнуться. Напряжение спадает, пусть и ненамного.

— Ваша организационная система... интересная, — говорю я, наблюдая, как она складывает, казалось бы, случайные стопки предметов.

Она выгибает бровь. — Это твой вежливый способ сказать, что здесь беспорядок, отец?

— Я бы не назвал это беспорядком. Скорее... творческим хаосом.

— По крайней мере, это креативно. — В ее глазах вспыхивает веселье. — В отличие от твоего метода одинаковых рядов. Очень... по-пастырски.

— Ты имеешь в виду предсказуемость?

— Я этого не говорила. — Уголок ее рта приподнимается. — Но если воротничок впору...

Я ловлю себя на том, что хихикаю, удивленный ее смелостью. — Туше, мисс Бенетти.

Мы попадаем в ритм, двигаясь друг вокруг друга в узком пространстве. Каждый раз, когда Катерина проходит мимо, я улавливаю аромат ее духов — чего-то тонкого и цветочного, что смешивается с церковным ладаном таким образом, что кажется почти кощунственным. Наши плечи соприкасаются, когда мы идем по тесному помещению, и каждое случайное прикосновение вызывает во мне дрожь, которую я отчаянно пытаюсь игнорировать.

— Не могла бы ты поставить это на верхнюю полку? — Я протягиваю ей коробку с детскими книжками, осторожно, чтобы не дотронуться еще раз.

Она кивает, вытаскивая из угла маленькую стремянку. Когда она взбирается, ее свитер слегка задирается, обнажая полоску кожи на пояснице. Мой взгляд задерживается на нежном изгибе ее позвоночника, изящной впадинке над бедром.

Прости меня, Отец, ибо я согрешил...

Я закрываю глаза, беззвучно читая молитвы, которые знаю с детства. Когда я открываю их снова, она смотрит на меня через плечо, застигнутая в момент спуска. Наши взгляды встречаются, и я знаю, что она заметила, как я наблюдаю за ней. Я должен отвести взгляд. Я должен извиниться. Я должен сделать что угодно, но не стоять здесь, застыв в этот момент невысказанного признания.

Но она не выглядит оскорбленной. Вместо этого уголок ее рта чуть приподнимается в подобии улыбки, от которой мое сердце колотится о ребра, как у заключенного, ищущего побега.

Она ничего не говорит, возвращаясь к сортировке, но что-то изменилось в воздухе между нами, такое же осязаемое, как пылинки, танцующие на свету. Тишина теперь кажется заряженной возможностью — опасной, опьяняющей возможностью.

Я возвращаюсь к своему занятию, но ощущаю ее присутствие как физическое прикосновение. Каждое движение, каждый вздох, каждое едва уловимое смещение ее тела фиксируется моим сознанием, как будто мои чувства обострились сверх человеческих возможностей.

Да поможет мне Бог, я никогда в жизни так не осознавал присутствие другой души.

— Думаю, это последняя, — говорю я, ставя последнюю коробку на полку.

Мы стоим в стороне, рассматривая нашу работу. Складское помещение выглядит преображенным — аккуратные ряды товаров, помеченных и упорядоченных, готовых к раздаче нуждающимся семьям. Я испытываю странную смесь удовлетворения и разочарования от того, что наша задача выполнена.

— Кофе? — Предлагает Катерина, заправляя прядь волос за ухо. — Мне бы не помешало что-нибудь теплое после такого дождя.

— Это было бы... — Я колеблюсь, зная, что должен отказаться, должен найти оправдание и удалиться в дом священника. — Здорово. Спасибо вам.

Она ведет нас в маленькую кухню, спрятанную за приходским залом. Я следую за ней, наблюдая за плавностью ее движений, за тем, как она со знакомой легкостью ориентируется в затемненной церкви. Кухня освещена так же тускло, как и все остальное здание, — только маленькая лампа на стойке отбрасывает на все мягкий янтарный оттенок.

Древняя кофеварка с бульканьем оживает под ее опытными руками. Она двигается с грациозной эффективностью, отмеряя гущу и наполняя резервуар для воды. Я неловко стою в дверях, не доверяя себе, что смогу занять то же место.

— Ты можешь сесть, Отец, — говорит она, не оборачиваясь. — Я не кусаюсь.

Игривость в ее голосе заставляет что-то перевернуться у меня внутри. Я подхожу к маленькому столику, но остаюсь стоять, вместо этого хватаясь за спинку стула.

— Если только меня об этом настойчиво не попросят, — добавляет она, оглядываясь через плечо с той же призрачной улыбкой.

Жар приливает к моему лицу. Я благодарен тусклому освещению, которое скрывает румянец.

Кофеварка шипит и фыркает, заполняя тишину между нами. Откуда-то издалека я слышу слабые звуки музыки — должно быть, брат Томас играет на органе в часовне. Мелодия навязчивая, неземная, парящая сквозь стены, как дух.

Катерина прислоняется к стойке, свободно скрестив руки на груди. Она достаточно близко, чтобы я мог разглядеть тонкую пульсацию на ее шее, сосчитать отдельные реснички, обрамляющие ее глаза. Так близко, что сделай я хоть шаг навстречу...

Я крепче сжимаю спинку стула, костяшки моих пальцев белеют.

— Ты когда-нибудь сомневался? — внезапно спрашивает она.

— Сомневался в чем?

— Твоем призвании. — Ее взгляд прямой, непреклонный.

Вопрос застает меня врасплох. Это слишком личное, слишком опасное — особенно сейчас, особенно