Китайская классическая проза в переводах академика В. М. Алексеева - Цюй Юань Страница 52

Затем скажу еще: не забывать о своей мести есть долг сыновнего благочестья; идти на смерть, себя не пожалев, — есть только справедливый жест. Итак, Юань-цин сумел, не выходя из рамок общественной морали и уставов, исполнить долг сыновний пред отцом и умереть за справедливость. Так, значит, он был человек, постигший основное, наслышанный о *дао изначальном. А человек, постигший основное, наслышанный о дао изначальном, как может он считать закон царя своим врагом и мстить ему? Теперь скажу, что тот, кто ставил приговор, наоборот, считал необходимым его казнить, пятная этим всю идею возмездия и кары, разрушая через это все устои мысли… Что это мнение нельзя считать законом, то очевидно всем. Прошу для вашего величества слуги, чтобы его суждению дать место и приписать его к законам, с тем, чтобы, в случае решенья дел, подобных этому, не нужно было бы по первому вердикту их решать. Вот таково мое усердное сужденье!

В ПИСЬМЕ ПОЗДРАВЛЯЮ КАНДИДАТА НА ДОЛЖНОСТЬ ВАН ЦАНЬ-ЮАНЯ С ПОЖАРОМ

Я получил письмо Восьмого Яна и из него узнал, что вы, почтеннейший, подверглися теперь несчастью от огня, да так, что дома ничего совсем как будто не осталось. Как только это я узнал, то я сначала обомлел. Потом пришел к раздумью я и, наконец, возрадовался очень. Хотел уж, видите ль, идти к вам с выраженьем состраданья и вдруг решил поздравить с этим вас. Дорога дальняя, слов было лишь немного — так и не мог узнать подробно я, как было дело это. Но если, в самом деле, все исчезло до конца, погибло начисто, да так, что нет как есть уж ничего, то в этом случае я вас с особым чувством поздравляю!

Почтеннейший, вы так усердно ухаживали за родителями дома и радовались им с утра до вечера весь день, имея только то в виду, чтоб все было у вас и тихо и спокойно, без всяких неприятностей… А вот теперь у вас с пожаром этим — горе, забота от пылающей стихии, и дома все у вас потрясены жестоко и может даже быть, что вам теперь недостает запасов масла и жиров — вот почему с того я начал, что испугался потрясенный.

Обычно люди говорят, что в мире постоянства быть не может: и процветание с опустошением друг с другом связаны, одно в другом лежит, одно уйдет от вас, придет другое. И в общем, быть может, наступит пора, когда деятельность разовьется вовсю. Сначала бывает беда и стесненье, смятенье и страх: случается или потоп иль пожар, несчастья большие и злые; случается также, что терпят с досадой наветы толпы подлецов. Затем все тяготы изменятся как-то, и снова ты можешь сиять и светиться. Все древние люди так это всегда принимали. Конечно, во всем этом руководящее как-то расплывчато, как-то неясно; даже сверхмудрые люди, и те не очень-то верили в это… Вот почему я потом, после страха, стал как бы раздумывать и колебаться.

Смотрю я на вас, почтенный мой друг, сидите вы плотно за древними книгами, сами вы стилист-литератор, отлично притом разбираетесь вы в подсобных и «малых» (ведь так говорится!) науках. И вот при таком разнообразии ваших талантов вы все же продвинуться как-то не можете выше других рядовых литераторов, также добиться, чтоб стать на виду и знатную должность добыть. Все это, пожалуй, ничем посторонним мне не объяснить, как только вот этим: у нас в столице часто говорят, что дом ваш полон накоплений, и те ученые, которые лишь к честной репутации стремятся, всегда побаиваются, не решаются сказать о ваших качествах открыто, а все таят в самих себе, все копят да копят, все терпят да терпят, слова не пуская к себе на уста. Ведь правде трудненько бывает дать свет, а в жизни немало завистников есть, ты рот свой раскрой лишь, как там уж хихикают: он, мол, порядочный куш получил!

Вот так и я, с *пятнадцатого года эпохи государя, именовавшейся Началом из начал, просматриваю ваши сочиненья и все таю в себе, коплю — тому лет шесть и даже семь — и никогда о них не говорю. Выходит, значит, я себя эгоистически щадил, а к правде честной стал спиной — и так довольно уж давно, — что говорить уже о том, что я был к вам несправедлив!

Но вот я стал придворный цензор и в министерстве крупный чин; мне повезло, как я считаю, и я стал даже приближенным, при *Сыне неба состоял. Я мог язык свой развязать и уж подумывал, как буду я освещать теперь все недовольство, что накопилось и скрыто было у вас в груди. Однако если на людях об этом вечно говорить, то все же будут косые взгляды и даже смех исподтишка. Мне очень совестно, признаться, что я не вышколил себя до полной ясности сознанья, что также мне не удалось установить и репутацию свою как надо, да тут еще враждебность света — и мы, бывало, с *Мэн Цзи-дао об этом часто говорили и с болью в сердце обсуждали. Но вот теперь — о счастье! — это все смыто начисто пожаром, стихией сил, и все сомненья, подозренья, что были у людей вокруг, — все в пепел разом превратилось. Обуглен, весь черный дом, пылала его стена — всем этим теперь доказано, что больше у вас ничего не осталось. Но ваши таланты, почтеннейший мой, теперь только могут вполне быть проявлены, свету явиться совсем без пятна; и то, что они выступают серьезно теперь, вы этим обязаны помощи вам, дорогой, от духов пожара *Чжужуна, Хойлу. Выходит как будто, что я и Цзи-дао друг к другу близки уж лет десять, пожалуй, но было все это ничто по сравнению с ночью пожара одной, которая сделала вам репутацию: все прощено, все стало светло и прекрасно. Теперь пусть все те, кто таил про себя что-нибудь, сумеют раскрыть свои глотки; а те, кто писал что-нибудь, чтобы вам показать и решения вашего ждать для своих упражнений, вручат вам теперь свои сочиненья без страха. И если даже они и были, как прежде; готовы копить да копить в своем сердце и, съежившись, только и знать, что терпеть