Эти странные новые разумы: Как ИИ научился говорить и что это значит - Кристофер Саммерфилд Страница 20

расширяет выразительные возможности языка. Чтобы понять почему, давайте займемся простой математикой. Представьте два гипотетических языка, каждый из которых состоит из n различных слов. В первом языке, который мы назовем L, смысл не зависит от порядка слов. Так, например, если n = 3 (то есть весь наш язык состоит всего из трех слов: A, B и C), то высказывания AB и BA будут иметь абсолютно одинаковое значение. Иными словами, если бы словами в языке L были лиса, кролик и преследовать, то фразы «лиса преследовать кролик» и «кролик преследовать лиса» означали бы в точности одно и то же — что весьма тревожно для кролика. В языке L общее количество возможных смыслов, которые можно выразить, растет по формуле 2n − 1, так что в трехсловной версии языка будет всего семь возможных смыслов. Однако в другом гипотетическом языке, L*, порядок слов имеет значение, поэтому AB и BA могут иметь разные значения. Формула для вычисления количества возможных комбинаций здесь сложнее, но если допустим любой порядок слов, то наш трехсловный язык сможет выражать уже пятнадцать различных смыслов — более чем в два раза больше, чем язык L. Возможно, это звучит не слишком впечатляюще, но если n = 10 — для языка, состоящего всего из десяти слов, — то в L будет 1023 различных смысла, тогда как говорящий на L* сможет выразить 9 864 100 различных смыслов — на четыре порядка больше. В XIX веке немецкий лингвист Вильгельм фон Гумбольдт высказал знаменитую мысль о том, что язык — это система, которая осуществляет «бесконечное использование конечных средств». Именно об этом он и говорил. Конечные средства — это слова языка; большинство естественных языков насчитывают несколько тысяч уникальных слов (например, в амслене, американском жестовом языке, насчитывается около 7000 различных знаков). «Бесконечное использование» относится к бесчисленному количеству возможных смыслов, которые могут быть построены из различного порядка этих слов. И хотя технически это число не является безграничным, как мы видели в примере выше, в большинстве реальных случаев оно астрономически велико (Ноам Хомский любит использовать выражение дискретная бесконечность).

В нашем языке L* мы предполагали, что каждая комбинация слов имеет свое собственное, никак не связанное с другими значение. Если бы это было верно для естественных языков, то обучение речи превратилось бы в сущее мучение. Представьте, к примеру, язык, в котором очень похожие предложения вроде rabab hoppy ping dollop и rabab hoppy tong dollop означали бы совершенно не связанные друг с другом вещи — скажем, переводились бы соответственно как «Ветер в ивах» и «Пролетая над гнездом кукушки». Вам пришлось бы механически зазубривать значение каждого отдельного предложения, что было бы невероятно трудоемко. К счастью, естественные языки устроены иначе. Вместо этого они подчиняются набору правил, которые четко определяют, как именно порядок слов задает смысл каждого предложения. Совокупность этих правил называется синтаксисом, и целью дела всей жизни Ноама Хомского было систематическое описание этих правил и механизмов их работы. В своей книге 1957 года он привел знаменитое доказательство того, что все мы распознаем синтаксическую структуру независимо от того, что означает предложение. Рассмотрим два английских предложения: «colourless green ideas sleep furiously» (бесцветные зеленые идеи яростно спят) и «furiously sleep ideas green colourless» (яростно спят идеи зеленые бесцветные). Ни одно из этих предложений не имеет смысла — предмет не может быть зеленым, если он бесцветный, а идеи не умеют спать, — но любому носителю языка совершенно очевидно, что первое подчиняется синтаксическим правилам английского языка, тогда как второе их явно нарушает (ранее Бертран Рассел высказал схожую мысль с помощью восхитительной фразы «четверичность пьет прокрастинацию»). Конечная цель исследований Ноама Хомского заключалась в том, чтобы подняться над лепетом повседневных высказываний и записать абстрактные правила, позволяющие порождать грамматически правильные предложения. Он считал, что эти правила являются общими для всех 7000 языков на Земле. Он утверждал, что если бы марсианские лингвисты изучали человеческий язык, они пришли бы к выводу на основе его универсальной грамматики, что все мы, по сути, говорим на одном и том же диалекте.

С более практической точки зрения, правила синтаксиса позволяют вам понимать смысл предложений, которых вы никогда раньше не слышали, — то есть (даже если вы ведете довольно уединенный образ жизни) практически любого из них. Давайте представим вымышленный язык, в котором порядок слов строится по схеме «подлежащее — сказуемое — дополнение» (как в английском) и в котором прилагательные стоят непосредственно перед определяемым словом (опять же, как в английском). В этом языке rabab означает «лиса», hoppy означает «преследовать», ping означает «белый», а dollop означает «кролик», поэтому мы можем перевести предложение «лиса преследует белого кролика» как rabab hoppy ping dollop, поскольку rabab (лиса) является подлежащим, совершающим преследование, а dollop (кролик) — объектом преследования (а не наоборот, скажем). Если теперь я дополнительно научу вас тому, что tong означает «коричневый», вы сможете мгновенно составить другое, более сложное предложение, например tong dollop hoppy ping rabab, что означает «коричневый кролик преследует белую лису». Вы можете сделать это, потому что усвоили рецепт использования порядка слов (или «фразовой структуры») для выражения смысла. Ноам Хомский предположил, что все языки определяются «генеративной грамматикой» — систематическим набором правил, которые (вторя Гумбольдту) позволяют говорящим составлять практически бесконечное множество смыслов из конечного набора слов. Именно благодаря этому каждое предложение, которое вы произносите, может отличаться от всех остальных и при этом быть идеально понятным другим носителям вашего языка.

Аллен и Беатрикс Гарднер опубликовали свое эпохальное исследование языкового прогресса Уошо в 1969 году. В своей работе они сообщают, что шимпанзе часто использовала новые пары или тройки знаков, такие как «дай щекотку» (просьба о веселой возне) и «открой еда питье» (голодный намек на холодильник). Уошо даже, казалось, спонтанно давала названия новым объектам — например, когда она впервые увидела лебедя, то, по рассказам, окрестила его «водяной птицей». На первый взгляд, такое поведение соответствует требованию Ноама Хомского о том, что язык должен быть генеративным процессом, позволяющим конструировать смыслы путем комбинирования слов новыми способами. Однако Гарднеры — возможно, увлеченные головокружительной фантазией о том, что они, подобно реальному доктору Дулиттлу, могут разговаривать с животными, — на самом деле никогда не исследовали, содержали ли высказывания Уошо хоть какие-то следы синтаксической структуры. И фактически, судя по их отчетам, они охотно признавали и «еще щекотать», и «щекотать еще» правильными предложениями — совсем как в языке L (том самом, без