Однажды в Гарлеме - Колсон Уайтхед Страница 3

В квартире 4G его встретила дочь покойной, Руби Браун. Дом оседал, и, когда женщина открывала дверь, та скребла по полу.

— Рэймонд, — сказала Руби.

Он ее не узнал.

— Мы с тобой вместе учились в Карвере, я на несколько классов младше.

Он кивнул, будто вспомнил.

— Соболезную твоей утрате.

Руби поблагодарила и на миг опустила глаза.

— Я приехала уладить дела, и Тимми Джеймс посоветовал мне обратиться к тебе.

И его Карни тоже не помнил. Когда он только-только обзавелся пикапом и начал сдавать его напрокат, а потом скупать мебель, то знал всех и каждого. Теперь, много лет спустя, слухи о нем разошлись за пределы старого круга общения.

Руби включила свет в коридоре. Они прошли узкую длинную кухоньку и две спальни. Стены обшарпанные, местами сквозь дыры проглядывает штукатурка: Брауны жили в этой квартире давно. Зря прокатился. Впрочем, те, кто звонит ему насчет мебели, как-то уж очень странно представляют себе, что он ищет. Думают, он возьмет любую рухлядь: и продавленный диван с торчащими, как вихры, пружинами, и кресло с насквозь пропотевшими подлокотниками. Но он все-таки не старьевщик. Удачные находки окупаются, а пустые поездки лишь отнимают время. Будь у Рыжего чутье или вкус, Карни отправлял бы его на такие задания, но ни чутья, ни вкуса у Рыжего не было. Притащит какую-то дрянь, набитую конским волосом, в котором, судя по виду, долго гнездились еноты.

На этот раз Карни ошибся. Светлая гостиная смотрела на Бродвей, и за окном ревели сирены скорых. В углу обеденный гарнитур тридцатых годов, выцветший и щербатый, на полу линялый овальный ковер с вытоптанными дорожками, а вот диван и кресло в заводском состоянии. «Хейвуд-Уэйкфилд» того кремового оттенка, который сейчас все так любят. И в прозрачных пластиковых чехлах.

— Я теперь живу в Вашингтоне, — сказала Руби. — Работаю в больнице. Я годами твердила маме, чтобы выбросила свой диван, он совсем древний. И два месяца назад купила ей новый.

— В Вашингтоне? — Он расстегнул чехол.

— Мне там нравится. В нем меньше всего вот этого, знаешь? — Она указала на окно, на суматошный Бродвей.

— Понятно. — Он погладил зеленую бархатную обивку: новехонькая. — Это от мистера Гарольда? — Диван Руби брала не у него, Блюмштейн таким не торгует, значит, мистер Гарольд, больше некому.

— Да.

— За мебелью хорошо ухаживали.

Закончив осмотр, Карни снова взглянул на Руби. В сером платье, круглая, пухлая. Взгляд усталый. Волнистые волосы острижены коротко, под итальянскую киноактрису. Он вдруг вспомнил ее — Руби Браун, худышка, ножки-палочки, волосы забраны в два длинных индейских хвоста, голубая блузка с круглым белым отложным воротничком, как у Питера Пэна. В школе она дружила с отличницами и зубрилками. Строгие родители, все такое.

— Точно, средняя школа Карвер, — сказал он.

Интересно, проводили ли уже Хейзел Браун в последний путь, подумал Карни, и каково это — хоронить отца или мать, какие мины корчат люди в такие минуты. Какие случаи приходят на память, пустячные или важные, и куда девать руки. Его родителей нет на свете, но хоронить их ему не пришлось, вот он и гадал, что да как.

— Соболезную твоей утрате, — повторил Карни.

— У нее было больное сердце, ей доктор сказал в прошлом году.

Он учился в двенадцатом, она в десятом. Одиннадцать лет назад, в 1948-м, он тогда пытался как-то освоиться в жизни. Вылепить из себя хоть что-то приличное. Помочь ему желающих не нашлось, и приходилось крутиться. Учиться готовить, оплачивать счета, когда присылали уведомления о просрочке, заговаривать зубы хозяину.

Ребята помладше, одноклассники Руби, вечно к нему цеплялись. Хулиганы-ровесники Рэя не трогали, они давно его знали и не приставали к нему, поскольку раньше вместе играли, а вот Оливер Хэнди и его шайка были уличные, шальные. Оливер Хэнди — два передних зуба ему выбили бог знает когда — проходу ему не давал.

Оливер Хэнди и его шайка смеялись над пятнами на одежде Рэя, та вдобавок сидела нескладно, и над этим они тоже смеялись, говорили, что от него воняет, как от мусоровоза. Каким он тогда был? Тощий, пугливый, заикался на каждом слове. В одиннадцатом вытянулся на целых шесть дюймов, будто тело его осознало: надо бы наверстать, чтобы справиться с взрослыми обязанностями. Карни в старой квартире на Сто двадцать седьмой, матери нет, отец или где-то шляется, или дрыхнет. Утром Рэй уходил в школу, закрывал дверь пустой квартиры и скрепя сердце готовился к встрече с тем, что за ее пределами. Но дело в том, что, когда Оливер потешался над ним — у кондитерского магазина, в школе на черной лестнице, — Рэй уже научился как следует застирывать пятна, подшивать брюки и перед уроками хорошенько мыться. Оливер потешался над тем, каким Рэй был, пока не взялся за ум.

Кончилось это лишь после того, как Оливер получил по морде железной трубой. У-образной, как из-под раковины. Труба появилась в руках у Карни словно из ниоткуда, на пустынной стоянке на углу Сто тридцать пятой и Амстердам, где его окружили. Голос отца: вот так и поступают с ниггером, который тебя достает. Когда Карни увидел Оливера в школе — тот с распухшей физиономией шмыгнул мимо него, — то даже устыдился. Позже он узнал, что его папаша надул папашу Оливера в какой-то афере — кажется, с ворованными покрышками, — может, поэтому Оливер и цеплялся к Карни.

Больше он никогда и ни на кого не поднимал руку. Если жизнь нас чему и учит, полагал Карни, так это тому, что необязательно жить, как тебя учили. И неважно, откуда ты происходишь, — главное, куда идешь.

Руби выбрала другой город, а Карни — торговлю мебелью. Семью. Что угодно, кроме той жизни, которую он знал в детстве.

Они с Руби помянули недобрым словом и старую школу, и ненавистных учителей. Кое в чем совпали. У нее было милое круглое лицо; когда Руби смеялась, Карни думал: правильно она сделала, что переехала в Вашингтон. Была бы возможность вырваться из Гарлема, а уж в причинах недостатка не будет.

— Твой отец работал в автомастерской тут неподалеку, — сказала она.

Отец Карни и впрямь время от времени работал в мастерской под названием «Чудо» — когда иссякал основной источник его доходов. Стабильная работа с почасовой оплатой. Пат Бейкер когда-то был подельником Карни-старшего, но потом завязал. Правда, завязал он не слишком туго: нельзя сказать, чтобы документы на все машины, стоявшие во дворе его мастерской, были выправлены по всей форме. В мастерской была текучка — так называл это Карни, — как и в лавке Ароновица. Как и у него самого. Товары приходили и уходили, подобно приливам и отливам.

Пат был должен его папаше еще