Рок - Лазарь Викторович Карелин Страница 38

— За украшения, я думаю. За старинные на мне цепочки, за эти вот кольца. — Нинон, переодевшись в коротенькое домашнее платье, не поленилась нацепить на себя массивную золотую цепочку, повисшие серьги шахини, нанизать на пальцы перстни и кольца, сковать запястие старинным браслетом. Зачем это все?

Юрий спросил, коснувшись тяжкой цепочки на тоненькой шее:

— Зачем? Почему в Москве не замечал на тебе этих украшений?

— Решила тебе понравиться именно в Хельсинки, — сказала Нинон. — А если всерьез, то я приодеваюсь тут во все дорогое, что имею. Здесь не сорвут, не выследят, чтобы ограбить квартиру. Здесь я на свободе, Юрий. А ты? А как у тебя на душе?

Крестина, деликатнейшая женщина, быстро отошла от них, давая им поговорить с глазу на глаз. О, она все поняла, эта мудрая Крестина, она разгадала начинающийся роман. И ушла, к столу в другой комнате, занялась доводкой на столе, что-то переставляя, нарочно звеня бокалами, чтобы не слушать, не слышать, о чем эти двое говорят, интимничая.

— Так, что же, Иван бывал тут с Ольгой? — спросил Юрий.

— Но это было до тебя, Юра, — сказала Нинон. — У каждой женщины, особенно у красивой женщины, не может не быть своего прошлого. И потом, ты женился на ней, уведя от мужа. Вот его она не любила. И вот тогда был какое-то время Иван.

— А его она любила, в то, какое-то время?

— Спроси при случае у нее.

— Прошу, прошу к столу! — позвала Крестина.

Они пошли к столу, уселись. И сразу начали с водки.

— Сперва надо есть, потом пить, — назидательно сказала Крестина. — Какие вы все из России не умеющие уважать еду. Ладно, и я с вами выпью. Пошел первый снег. Ранний снег. Это к мягкой зиме у нас. Наливайте, Юрий. Будем пить по-русски. Сперва, а не потом.

Юрий стал наливать, послеживая, когда Крестина кивнет, чтобы прервал наливание. Рюмка, которую она ему протянула, была просторной. Крестина все не кивала.

— Уж пить, так пить! — сказала, выпрямившись, как перед броском в воду. — Хватит, пожалуй. Своей спутнице, но не столько. Себе, но не меньше, чем мне. Кинемся, как у вас говорят!

Водка была налита. Все поднялись зачем-то. Назревал тост. И тут Юрий убоялся, что Крестина что-то такое ляпнет, так проговорится, припомнив про пребывание у нее Ивана и Ольги, что Нинон, не сразу поняв, что к чему, ее станет поправлять, выдаст его, скажет, что Ольга ему жена. И тогда будет совсем нехорошо, тогда Крестина поймет, что лишнего наговорила. Без умысла, конечно, но… А, может, с умыслом? Пойми их, этих загадочных, этих будто бы простодушных, будто бы всего лишь болтливых. Но почему он так устрашился? Пускай и распахнется дверца в истину. Пускай, пускай. Да, Иван бывал тут с Ольгой, да, да. Но не потом же, а раньше. А вот потом, когда случился их роман внезапный, когда Юрий ушел от жены, когда Ольга ушла от мужа и, да, да, и от любовника, пусть так, от любовника, — а был им Иван, пусть так, — уж потом-то, ныне-то все совсем стало иным, честным стало. Да, заночевали на даче, вдвоем там остались, когда он, Юрий, укатил по делам, их общим делам, в Хельсинки. Но остались, чтобы быть рядом с картиной заветной, охранять ее. Тут все было ясным — понятным. А он-то, сам-то, едва тронулся поезд, он и Нинон, а они чем занимались? Муть, муть на душе!

Опережая, чтобы не заговорила Крестина, Юрий стал выплетать некий тост, который еще и не придумался, еще слагался им. Но ничего, удался тост:

— Что было, то было, — сказал Юрий и кивнул себе. Так, именно так! — Всякое в нашей жизни случается. Всякое. Разное. — Так, именно так! — Но важно, чтобы люди оставались людьми. — Именно так!

Он выпил не присев, сразу, до дна хватил.

— Замечательно хорошо сказали, Юрий, — похвалила Крестина. И тоже храбро выпила свою большую рюмку. Отдышалась, спросила: — Заметили, что мы пьем не вашу прославленную «Столичную», а нашу, здешнюю водочку с оленями на этикетке? Заметили? У вас там сейчас все стало подложным. Все, все! Демократия? Ага, ах вот что?! Боюсь, вы свою там демократию сильно портите, разбавляя ее, как спирт разбавляют мошенники. Хорошо, если вода чистая, хотя бы просто из-под крана, а не из какого-то непроточного пруда. У нас, а вот у нас, демократия в водке даже. Мы выстрадали, мы заработали свою чистую водку.

— Или демократию, — попыталась пошутить Нинон.

Но Крестина не пожелала принять шутливый тон. Она стояла, проповеднически вскинув руку с пустой рюмкой.

— Еще налить? — Спросил Юрий. Ему полегче стало, отлегло. Пускай сболтнет дама. Пускай, пускай. То было тогда, а не теперь. Прошлое нелепо упрекать.

— Налить! — приказала Крестина. — И себе. А Нинон мы пощадим.

Он налил Крестине, налил себе. Они, торопливо свели в звон рюмки, стоя, все стоя. И выпили до дна.

— Умеете пить, — похвалил Крестину Юрий. Уселся, начал есть, обрадовался еде и тому, что полегчало, отлегло на душе. Высвободился от скверных мыслей, вообще от каких-то мыслей. Радостно пустой стала голова.

Задержались у стола ненадолго. Крестина вдруг заспешила, засуетилась, кинувшись собираться. И мигом предстала перед ними в плаще, в фетровой шляпе с нависшими полями.

— Забыла совсем! Мне необходимо на встречу с группой ваших бизнесменов. Снова начались заказы на наши знаменитые ледоходы. Я что-то там должна переводить. Меня позвали переводить их технические бормотания. Нинон, милочка, умоляю, не мойте посуду. Это моя обязанность. А ваша… — Недосказала, исчезла.

— Больно было смотреть, как ты измучивался, страшась, что наша говорливая Крестина сболтнет что-то лишнее, — сказала Нинон. — Напрасно страшился, она дьявольски умная женщина. Все, все поняла. Про все, про все догадалась. Ну и что? Такие времена, дружок, в таком мы потоке горячем очутились. Мы с тобой из ведомых. Мы с тобой, Юра, вторые номера в дружбе. Я — второй номер у Ольги, ты — второй номер у Ивана. Знаешь, что это такое — ведомые в авиации? Ты же парашютистом был. Вот мы и есть ведомые. И что же, нам нельзя, им только можно? И теперь нельзя, когда засветилось и для нас богатство? Нет уж, все, все нам можно. Все! А я вдруг и полюбила тебя, Юрочка. Вот так, взяла и полюбила. Вторая второго. Забавно, да? Мне лучше, чем тебе. Но разве тебе-то со мной было плохо? Скажи, скажи, было плохо? — Она поднялась, к нему приникла,