Владислав Виноградов - Налог на убийство (сборник) Страница 95

– Чего тут не понять. Облажались мы здесь не по-детски. Ну а ты как утро провел? Накопал что-нибудь на заводе?

– Я же бывший мент, – ответил Непейвода. – А кто видел, чтобы мент уходил откуда-то с пустыми руками? На совещании доложу.

– Спасибо, хоть ты утешил.

– Насколько я успел заметить, утешать тебя здесь есть кому, – ухмыльнулся Непейвода и сказал вслед Токмакову: – Машина будет ждать без четверти на площадке у банка!

Вадим Токмаков озадаченно потер скрипнувший свежеотросшей щетиной подбородок. Нехорошо получилось у него с Людмилой. Пожалуй, он действительно оформит ее как конфиденциальный источник, чтобы с полным основанием помогать, если у Стерлиговой возникнут заморочки с местным уголовным розыском.

2. Обменявшись взглядом с волком

Кабина лифта достигла первого этажа.

Ярмарка дешевого ширпотреба, развернутая в гардеробе, не поражала обилием покупателей. По мере приближения Токмакова, чье инкогнито было теперь расшифровано, торговцы судорожно запихивали товар в здоровенные мешки.

– Не применение контрольно-кассовой машины при расчетах с покупателями, – сказал Токмаков, подойдя к знакомой круглолицей брюнетке, – влечет за собой штраф в 500 минимальных размеров оплаты труда.

– Это вы всем говорите вместо приветствия? – спросила подруга Людмилы Стерлиговой. За ее спиной с грохотом упал очередной честный коммерсант, зацепившись на бегу за ножку складного алюминиевого столика.

– А чего еще ждать от нас, волков позорных? – пошутил Токмаков, сразу поняв по глазам брюнетки с импортным загаром, что та не разделяет его юмора.

Зато у нее наготове была своя мрачная шутка:

– Действительно. Мы, челноки, народ одели, а вы, менты, нас обули.

Токмаков исподлобья наблюдал, как пространство вокруг него стремительно очищалось от торгующего элемента. Уже не первый раз его олицетворяли с властью, причем законодательной и исполнительной в одном лице. Сюда бы этих упитанно-гладких, с козлиными бороденками и «гамбургской» щетиной, вершителей судеб – левых и правых, «яблочников» и «медведей»! Сюда – в брань и грязь торговых рядов, в море паленой водки и фальшивых медикаментов, окунуть с головой в гущу того народа, о благе которого они якобы пекутся!

Но вместо этого волну всенародной «любви» принимают такие, как он, Вадим Токмаков, до гроба преданные этой стране и этому государству.

– У вас опять нехорошие глаза, – сказала круглоликая брюнетка.

Брюнеточка была не первая, кто отмечал его тяжелый взгляд, но Токмаков почему-то обиделся:

– Зрение – единица, косоглазия нет, я проверял.

– Не в этом дело. Вас в детстве никто сильно не испугал?

– Наоборот, это меня почему-то боялись.

– Значит, все верно, – пробормотала брюнетка, листая какую-то затрепанную книженцию. И окончательно все запутала, пояснив: – В детстве вы с кем-то поменялись душой. С кем-то не из людского круга.

– Ага, с инопланетянином, – решил не вдаваться в дискуссию Вадим. Хотя тут же вспомнил встречу с волком.

…Наверное, тот зверь был последним из волчьего рода, кто рискнул доживать свой век так близко от людского племени. Маленький поселок на Карельском перешейке, где в 70-е годы был расквартирован разведбат [111] одного из соединений Ленинградского военного округа, находился меньше, чем в пятидесяти километрах от Питера. Мать, после гибели отца долго не решавшаяся оставить их двухкомнатную квартиру в военном городке, часто брала Вадима в лес.

Лес начинался прямо за домом, и в те годы был еще щедр на грибы-ягоды. Особенно любил Вадим один малинник за болотом, пересыхавшем только в августе. Там и состоялась их встреча глаза в глаза: старого волка с невылинявшей летней шерстью и шестилетнего пацана с деревянным автоматом за спиной.

Волк и мальчик были одного роста. Мудрый зверь долго глядел в глаза человеческого детеныша. Вадим забыл о времени, о том, кто он, зачем пришел в малинник, и очнулся только у подъезда ДОСа [112] . Мать накинулась было с упреками, но Вадим так посмотрел на нее, что слова замерзли на губах у бедной женщины.

С тех пор Вадим никогда не плутал: выходил из леса там же, где зашел. Рядом с ним незримо ступал на пружинистых лапах старый волк.

Теперь, став опером, Токмаков считал себя санитаром леса. Как волк выбраковывает в первую очередь больных животных, так и Вадим поступал. Ведь воровать у государства, перегонять ворованное в офшоры, не платить налоги – тяжелая социальная болезнь, которую нельзя запускать.

Правда, больными обычно считают тех, кто налоги платит…

Но знать все эти подробности круглолицей брюнетке, мнившей себя экстрасенсом, было вовсе ни к чему…

– Нам Питер глаза повытер, – дореволюционной пословицей завершил Вадим дискуссию о своем нехорошем взгляде.

– Людмила велела отдать вам это, – сказала брюнетка, доставая из-под прилавка перевязанный золотистым шнурком пакетик. – Она знала, что вы будете ее искать.

– Откуда? – не удержался Вадим, принимая сверток – легкий, почти невесомый.

– Наверное, успела хорошо изучить.

Вадим машинально кивнул головой. Глаза брюнетки – темно-карие, глубокие – смотрели на него испытующе. С каким-то странным интересом.

– Как она выглядела? – уточнил Вадим, отводя взгляд. – Взволнованной, усталой, испуганной?

Собеседница на минуту задумалась, решая для себя какую-то дилемму, и, видимо, решила сказать правду:

– Она выглядела… Трудно это передать. Раньше я только один раз ее такой помню. Да, тогда она решила больше не стрелять. А было это точнехонько накануне первенства Поволжья, где Стерлиговой были обеспечены золотая медаль и место в сборной России. Отказалась от всего, хотя я тоже ее просила.

– Ваша просьба имела особое значение?

– Да. Безусловно.

– Почему? Расскажите, я Людмиле желаю только добра.

– Хорошо. И не только расскажу, но и покажу, чтобы не думали, будто я подругу выгораживаю. Только перебирайтесь ко мне, отойдем в сторонку, а то больно много желающих понабежит.

Пожав плечами, Токмаков перемахнул через гардеробную стойку.

Забравшись в «чащу» китайских пуховиков, где ее никто не мог увидеть, кроме Вадима, брюнетка сняла кожаную куртку. Ладную фигурку плотно обтягивал розовый свитерок и белая юбка. Впрочем, с юбкой, не успел Токмаков и глазом моргнуть, челночница рассталась в одно мгновение.

– Мне придется снять колготки. Вас, надеюсь, не смутит?

– Данный предмет туалета у меня уже во где! – провел Токмаков по горлу ребром ладони, вспомнив эпопею с людмилиными колготками. – Не волнуйтесь, я морально устойчивый.

– Вот и проверим, – стрельнула черным глазом брюнетка, одновременно избавляясь от колготок. – Извините, я забыла предупредить, что мы с Людмилой не носим нижнего белья…

Прямо сказать, извинение немного запоздало. Во рту у Токмакова пересохло. Сговорились они тут, что ли, искушать оперсостав, эти чертовы нудистки-операционистки-челночницы?

– Видите? – как ни в чем ни бывало повернулась брюнетка боком.

Вадим кивнул. Тонкий белесый шрам, словно от удара хлыстом, выделялся на бедре. Он уверился в импортном происхождении ее загара, одновременно почувствовав близость некой тайны, роковой истории, в которые Людмила Стерлигова впутывалась с редкими мастерством и талантом.

– В больнице я сказала, будто напоролась на гвоздь, и они сделали вид, что поверили. Хотя на самом деле это след от пули. От ее пули.

– Стерлиговой?

– Да. Прошла по касательной, но кровищи было много. Случайный выстрел, простая неосторожность во время тренировки – я стояла рядом на огневом рубеже. А пистолет у Люды всегда был с очень легким спуском. Шнеллер, слышал о таком?

– Опасная штука, – подтвердил Токмаков, изо всех сил делая вид, что его интересует только шрам брюнеточки, но никак не темный треугольничек внизу ее живота. аккуратно подстриженный и подбритый по последнему слову интимного парикмахерского искусства. – Так вот в чем дело! Людмила, наверное, связала выстрел с видом крови, испугалась, и уже не могла больше…

– Да, – брюнетка сказала почему-то шепотом, и чтобы лучше слышать, Токмаков подошел ближе. – Она это связала в своей голове. Выстрел, толчок отдачи, запах пороха и кровь. Только она …нет, не испугалась! Совсем наоборот!

– Наоборот? Что наоборот?

– Ей это понравилось, даже очень. Понравилось нести боль легким движением пальца. Боль и смерть… Поэтому она и бросила стрельбу. У нее были такие же глаза, как сейчас у тебя. Глаза волка на охоте, понимаешь, морально устойчивый?

Токмаков кивнул головой – ошалело, потому что недостреленная подруга Людмилы Стерлиговой уже стаскивала через голову свой розовый свитер. В следующее мгновение она накинула свитер Токмакову на шею:

– И сегодня она была такой же, как тогда, волчицей… Ненавижу ее!

– Она не сказала, куда пошла? – спросил Токмаков тем же хриплым свистящим шепотом, пытаясь избавиться от розового свитера, душившего как петля, и от розововатого тумана, качавшегося перед глазами и кружившего голову. Последней связной мыслью была та, что эти девушки отлично дополняют друг друга. Людмила – рослая блондинка, «челночница» – невысокая брюнетка, обе аппетитные, как свежеиспеченные оладушки.