Энн Перри - Улица Полумесяца Страница 54

– Да, возможно, кто-то и мог бы предположить такое, – очень тихо признала Мария. – Но на самом деле все обстояло иначе.

Должно быть, в ее голосе появился новый оттенок, поразивший Кэролайн, более проникновенный и острый оттенок трагедии. Миссис Филдинг едва ли испытала сочувствие, но в ее глазах появилось мягкое внимание, которое уже не определялось одним лишь осуждением.

– Так почему же она уехала? – почти шепотом спросила Кэролайн.

Настал решающий момент. Марии показалось, что она уже летит в черный, зловонный омут с ледяной водой, от которой перехватывало дыхание.

– Потому что он принуждал ее к своим чудовищным играм… насиловал жестоко и мучительно, зверски унижая, низводя до уровня животного, до уровня рабской твари… – Произнося это, она словно слышала чей-то чужой голос.

Кэролайн задохнулась, точно ее ударили. Побелели даже ее губы, а глаза отразили пустынный мрак. Она попыталась что-то сказать, но голос изменил ей, и тогда она резко встряхнула головой, словно пыталась избавиться от какого-то наваждения.

– Я так и думала, что ты не поверишь мне, – тихо заметила старая дама. – Никто не поверил бы. Об этом невозможно рассказать… никому… никогда.

– Но… но вы же не знали Элис! – возразила миссис Филдинг. – И Сэмюэль не говорил вам…

Она опять умолкла и пристально взглянула в глаза бывшей свекрови. За все годы их общения Кэролайн никогда еще не видела в них такого откровенного отчаяния. Она потрясенно втянула в себя воздух и медленно выпустила его.

– Вы подразумеваете… – Она зажала рукой рот, словно боялась, что с них сорвутся ужасные слова. – Подразумеваете, что он поступал так… и с вами…

– Не надо говорить этого! – взмолилась Мария.

Старая женщина сознавала, как нелепа и бесполезна ее мольба. Она жаждала, чтобы ей поверили, и тут же умоляла Кэролайн не произносить ужасную правду.

– Противо… естественно? – с трудом выдавила миссис Филдинг.

Миссис Эллисон зажмурилась:

– Я полагала, что мужчины делают это только друг с другом… по крайней мере, некоторые. Содомия… известное извращение. Оно мучительнее, чем ты можешь вообразить… тем более насильственное. И именно чужие страдания… доставляли ему удовольствие. – Волна ярости и унижения вновь захлестнула старую даму, и от жути всплывших воспоминаний все ее тело покрылось липким потом. – Он раздевал меня донага, заставлял вставать на четвереньки, как животное, и…

– Довольно! – пронзительно вскрикнула Кэролайн. – Не надо! Не надо! – Она выставила вперед ладони, словно хотела отгородиться от этого ужасного знания.

– Ты не можешь даже представить себе твоего свекра таким, не так ли? – прошептала Мария. – Или меня? Вместе с ним на полу, точно собака, я рыдала от боли и унижения, молила о смерти, а он возбуждался все больше, ревел, как животное, не в силах совладать с собой, пока не достигал своего чудовищного оргазма.

– Перестаньте! – Миссис Филдинг провела пальцами по губам. – Не надо!

– Ты не в силах этого слышать? – Старую леди так трясло от страшных воспоминаний, что она едва могла говорить без заиканий. – А я… жила с этим… всю свою… семейную жизнь. Он умер от удара, насладившись своим извращенным способом, обнаженный, растянулся на полу. Я истово молилась, чтобы он с… сдох… и он сдох! А я выползла из-под него и приняла ванну… частенько он терзал меня до крови… а потом вернулась взглянуть на него. Все такой же благословенно мертвый, он лежал ничком, распростершись на полу. Я вымыла его и натянула на него ночную рубашку, а потом вызвала слуг.

Выражение ужаса в глазах Кэролайн постепенно начало сменяться зарождающейся жалостью.

– Вы всегда говорили… говорили, что любили его… – начала она. – Говорили… каким он был удивительным человеком… что вы были так счастливы…

Жар горького стыда залил щеки старой женщины.

– А что бы ты сказала? – спросила она. – Правду?

– Нет… – голос миссис Филдинг дрожал от слез, – конечно, нет… не знаю… не представляю, что я могла бы сделать. Не понимаю… невозможно представить… я не могу вообразить. Это же не… – Она не сказала, что это не может быть правдой, но недоверие присутствовало в ее голосе и выражении лица, в ее напряженно сжавшихся плечах.

– Ты не можешь даже поверить! – горестно произнесла миссис Эллисон.

Она поступила героически, откровенно выложив давнюю историю собственного унижения и трусости, скрываемую до нынешнего дня. Никто не поверит, что Элис хватило храбрости и чувства собственного достоинства сбежать, а Мария осталась и терпела это чудовищное обращение.

– Я… – Кэролайн растерянно запнулась и беспомощно развела руками.

– Почему я не сбежала… так же, как Элис? – Эти слова вырвались у пожилой дамы с такой болью, словно она зацепилась за колючую проволоку. – Потому что труслива.

Чудовищное омерзение, ненависть, отвращение к самой себе были порождены не только тем, что ее зверски унижали и полностью лишили гордости и человеческого достоинства, но больше всего тем, что она осталась и терпела эти адовы муки. Мария не оправдывалась. Оправданий для себя у нее не было. Как бы плохо теперь невестка ни подумала о ней, это не сможет сравниться с тем презрением, которое она сама испытывала к себе.

Миссис Филдинг взглянула на старческое лицо миссис Эллисон, напряженное, истерзанное страданиями многолетней горечи. В ее глазах явственно отражались ненависть к себе и глубочайшее отчаяние.

Кэролайн отвергла эту идею. Это была слишком шокирующая история. И однако она имела жуткий смысл, так что отчасти миссис Филдинг уже поверила в нее. Но если такова правда, то ее привычный мир рушился, рушились идеалы и доверие к людям. Если за самодовольной внешностью, улыбками и воскресными молитвами Эдмунда Эллисона скрывался сексуальный садист, самоутверждавшийся в том, что тайно и жесточайше унижал свою жену за закрытыми дверями супружеской спальни, то как же тогда вообще можно полагаться на чью-то внешность? Если даже его привычно знакомое лицо служило лишь маской такому чудовищному нутру, что ее воображение отказывалось представлять, тогда в чем же можно быть уверенной… в этом мире?

И однако, глядя на сидящую перед нею старую женщину, Кэролайн не могла отмахнуться от горькой правды. С Марией произошло нечто поистине ужасное. Жизнь обрекла ее на годы гнева и жестокости, которыми она, в свою очередь, досаждала своим родным. Ненависть, с которой она, казалось, относилась к этому миру, ко всем и каждому, на самом деле была обращена на нее саму. Она видела в других только худшее, поскольку только худшее осталось и в ее собственной душе. Долгие годы эта женщина презирала себя за неспособность бороться со злом, защитить свое человеческое достоинство от деградации и мучений. Ей не хватало смелости, и она понимала это. Она покорно терпела, не отважившись сбежать в полный опасности неизведанный мир, как поступила Элис, одна, без денег, вооруженная лишь храбростью и отчаянием. Неудивительно, что Сэмюэль так глубоко восхищался своей матерью.

Мария осталась со своим мужем и жила с этим ужасом, ночь за ночью, целыми днями самоотверженно изображая довольство, а потом обреченно поднималась в спальню, осознавая, что там с нею могут сделать… и это делалось год за годом, пока муж в итоге не умер, освободив ее. За исключением того, что сама она уже не смогла стать свободной; ее душа осталась в той же тюрьме, в которую он запер ее при жизни, поскольку эти воспоминания и отвращение по-прежнему терзали ее, живя в тайнике ее памяти.

– Неужели вы действительно думали, что Сэмюэль мог бы рассказать кому-то такое? – мягко спросила Кэролайн, не понимая, почему вдруг у нее вырвались именно эти слова.

В глазах старой дамы стояли слезы, хотя никто, кроме нее, не мог бы понять, что их вызвало – печаль, гнев или жалость к самой себе.

– Он знал… по крайней мере… – Внезапно в ее запавших глазах блеснуло сомнение. – Мне кажется, что знал. А значит, мог бы рассказать, но я уже не могла жить с этой неопределенностью… если бы он…

Миссис Филдинг ждала.

– Прости меня за то, что я сделала тебе. – Старая дама шмыгнула носом. – Ты не заслужила этого. Мне… мне хотелось бы, чтобы я не осмелилась…

Кэролайн подалась вперед и очень осторожно коснулась старческой руки, лежащей на черной юбке. Ее пальцы мгновенно почувствовали безжизненный холод.

– Есть много видов храбрости, – тихо заметила она. – Один из них – бегство. А другой – сохранение семьи. Что могло бы случиться с Эдвардом и Сюзанной, если б вы сбежали? Вам не позволили бы увезти их с собой в Америку. Это было бы незаконно. Полиция могла бросить людей на ваши поиски.

– Я могла хотя бы попытаться! – раздражительным скрипучим голосом воскликнула миссис Эллисон.

– И сделали бы только хуже себе, – возразила Кэролайн. – Для бегства нужна смелость, но такая же смелость необходима и чтобы остаться и сделать все от вас зависевшее для ваших детей.