Крест княгини Тенишевой - Людмила Львовна Горелик Страница 14

соврал. Причастившиеся подходили, прикладывались к кресту, Вите тоже захотелось посмотреть на крест поближе, он даже подумал — а не причаститься ли? Но что-то остановило. Муркин был некрещеный и неверующий. Агностик — как он себя называл. Он пробился сквозь очередь, стоял поблизости от батюшки и сумел разглядеть: крест тот самый, что на фотографии, очень красивый, явно старинный. Вот бы такой в музей!

Рассказывал он все это Кристине почти спокойно. Сказал, что ночевал в хостеле, недорого, а сейчас уже едет в Ласточке, скоро в Смоленске будет.

Хорошая жена всегда мужа поддержит. Кристина постаралась Витю успокоить: мол, ничего страшного не произошло. Так этому олигарху и надо, а то ишь, распустились. «Все ты, Витя, правильно сделал. Хорошо, что правду высказал, — говорила она. — Олигарх долбаный сам виноват — нарвался».

«Долбаный олигарх» в этот день и в следующие про Муркина совсем не думал. За четыре дня в Сургуте, увлеченный делами фирмы, Петр Алексеевич ни разу не вспомнил про неприятный предотъездный инцидент со смоленскими музейщиками. Случай был незначительный, мелкий на фоне его богатой событиями жизни. О судьбе креста Кружков тоже не беспокоился: он твердо знал, что менять ничего не станет. Тенишевский — не Тенишевский… какая разница! Крест уже подарен церкви, не забирать же подарок! Так что продолжать дискуссию с музейщиками он не станет, а если эти смоленские друзья приедут опять, их не примет. Опытный бизнесмен, он уже давно привык делать только то, что ему интересно и выгодно. Однако Петр Алексеевич был любознательный, его всегда интересовал путь, который прошли попавшие ему в руки артефакты до встречи с ним. Разобраться, как попал в Канаду крест, ему было любопытно. Хотелось бы также понять Тенишеву и других людей, которых описывает в своем дневнике Базанкур. Да и сама журналистка показалась ему интересной, нетривиальной личностью. Поэтому утром двадцать девятого, отправляясь в аэропорт (а там три часа в бизнес-классе — и Шереметьево), он вспомнил про планшет с материалами о Тенишевой и открыл их на той странице, на которой остановился еще в Москве, до встречи со скандальным и хамоватым смоленским музейщиком. Начало увлекло сразу. «О, наконец-то про Рериха! Это уже ближе к кресту», — подумал Кружков и погрузился в чтение.

8 глава. 20 июня 1909 года. Разговоры в гостиной.

Накануне приехал Рерих с женой. С их приездом жизнь в Талашкине заметно оживилась. Рерих гостил здесь не первый раз. У него был давний и очень хороший контакт с хозяйкой имения. Мария Клавдиевна его высоко ценила, их мнения об искусстве и людях сходились всегда.

После ужина, как обычно, собрались в гостиной. Обе хозяйки с приездом новых гостей стали еще радушнее… Рерих был один из немногих (а точнее, один из двух — вторым был Врубель) известных художников, с которыми у Тенишевой полностью совпадали взгляды: на людей, на политику, на искусство — на все. В вечерней гостиной на этот раз не устраивалось общего чтения. Гости рассредоточились по всей огромной комнате: за маленькими столиками, а также на диванах и креслах, читали, рассматривали альбомы, негромко беседовали. Некоторые пили чай.

Самая многочисленная группа расположилась на круглом диване с цветами в центре. Здесь были Тенишева, Четвертинская, Рерихи, Лидин, Рябушинские, сопровождающая Рябушинских мисс Роджерсон и Базанкур. Сначала, как водится, перемыли косточки старым знакомым. Двое из присутствуюущих — Базанкур и мисс Роджерсон — обсуждаемых лиц не знали вовсе, не были знакомы с ними лично. Они в беседе почти не участвовали. Вера и Надин Рябушинские находились в курсе лишь отчасти, Лидин своего мнения не имел и выступал в данном случае в качестве тени Марии Клавдиевны. А вот обе княгини и Рерихи в этом кругу жили. Теперь, обрадовавшись долгожданной встрече, единомышленники завязали оживленную светскую беседу со значительной долей злословия. Присутствие посторонних их не смущало, да и какие же это посторонние?! Это все люди «из окружения Тенишевой», потому и находятся здесь!

— Дягилев-то русский балет задумал в Париже воссоздать! — начал Рерих.

— За что он только не берется! — осуждающе вздохнула Четвертинская.

— Наш пострел везде поспел! — поддержал Лидин.

— Если он проявит такой же апломб, как при создании «Мира Искусства», вряд ли ему удастся эта затея. — резюмировала Тенишева. Некогда она спонсировала этот журнал и рассорилась с руководителями. Поэтому Дягилева не любила. — Он считается только с собой, — добавила она. — А это не идет на пользу дела.

Столь же неодобрительно отозвались о Баксте, упомянули Иду Рубинштейн, осудив ее слишком откровенные танцевальные костюмы.

— Я не ханжа, но она совсем потеряла чувство меры. Это уже болезнь, на грани маразма. Мы перед отъездом видели ее на сцене — она танцевала совсем голая! — сказала Вера Рябушинская. Надин поддержала ее, состроив иронически-унылую физиономию и печально кивая при этом.

Больше всего злобы вызвал Репин. Тенишева в свое время общалась с этим известным художником много, и он раздражал ее меркантильностью: в его манере было долго и настойчиво напрашиваться на написание портрета, а потом требовать за него большие деньги. Причем, с Тенишевыми этот финт он совершал неоднократно.

— Ни мне, ни князю, разумеется не было жалко денег, но зачем же притворяться другом? — пожимала плечами Мария Клавдиевна. — Кстати, эти портреты мне не нравятся, а уж Вячеслав их совершенно не одобрял. Он и принимал-то Репина, главным образом, из снисхождения к моим прихотям.

— Репин художник посредственный, — добавил Лидин. — его слава сильно раздута.

И все согласились, а кто не согласился, тот промолчал.

Почти не принимавшие участия в общей беседе мисс Роджерсон и Ольга Базанкур испытывали разные чувства. Англичанка не слишком вникала в смысл неинтересного для нее разговора, отмечая только новые русские обороты и незнакомые слова. Она была практична и, присутствуя (как она считала, по служебной обязанности) в обществе хорошо образованных носителей языка, старалась умножить свои лингвистические познания. Ольга Георгиевна, напротив, с большим вниманием погружалась в содержание диалога. Хотя говорили о личных качествах знаменитых людей, которые были ей хорошо известны как читательнице журналов и носительнице русской культуры, Ольга не имела с ними личного знакомства и потому ничего не могла добавить в общий разговор. Однако ее чрезвычайно занимала эмоциональная сторона беседы. Общество было новое для нее и сами присутствующие интересовали ее даже более, чем те, о ком они вели речь.

«Сплошное злословие! — думала она. — Не ожидала от них! Ни о ком ни одного доброго слова! Я и сама не слишком добра, и тоже могу острое словцо запустить, но меня оправдывают тяжелые жизненные обстоятельства, мой