Натрия Хлорид - Юсси Адлер-Ольсен Страница 15

На заднем плане послышался какой-то шум, и Харди ответил на английском на несколько французских фраз.

— Харди, а разве всё это — и про оплётку на руле, и про семейный обед — не должно было быть в отчёте?

— А разве этого там нет? — В трубке что-то загремело. — Ой, всё, пора, Карл. Надеюсь, это хоть немного тебе помогло.

Немного, да уж. Но это также породило массу новых вопросов.

— Будем на связи, Харди?

— Чао-чао, — донеслось в ответ, прежде чем связь прервалась.

* * *

— Привет, Роза, прости, что отрываю от работы.

Она сердито посмотрела на него с мобильным телефоном в руке.

— Как ты думаешь, могут ли существовать дополнительные приложения или страницы к отчёту о самоубийстве депутата?

Она неохотно положила трубку. — Что ты имеешь в виду?

Карл пересказал свой разговор с Харди.

— Боже, с ним всё в порядке?

— Да, идет на поправку. Он пока мало что знает, но звучал он оптимистично. Но всё же: может ли быть, что один или несколько листов из этого отчета затерялись?

— Понятия не имею. Но если так, то, возможно, Гордон наткнется на них, пока будет перелопачивать всю гору папок. Спроси его сам? — Она указала назад, на бледного, тощего как телеграфный столб мужчину, который сидел в окружении рождественских гномов-картонок — по одну сторону от него возвышалась метровая стопка отчётов, а по другую лежала стопка всего в пять сантиметров высотой.

— Как успехи, Гордон, есть подвижки?

Тот посмотрел на него с отсутствующим видом. Он был полностью погружен в работу.

— Вижу, ты скоро закончишь, — пошутил Карл, указывая на высокую стопку, которую тот еще не одолел.

— В смысле? Это еще ничего. В архиве внизу еще полно нераскрытых дел о преступлениях против личности со смертельным исходом.

Карл сочувственно похлопал его по плечу и покосился на бледного рождественского гнома, примостившегося на краю монитора. — Ты уже украсил всё к Рождеству, выглядит очень уютно, — соврал он и кратко изложил суть дела и то, что нужно искать, после чего поспешил выйти в коридор, пока юноша не начал вываливать на него свои разочарования.

Выбрать, к кому из родственников Палле Расмуссена обратиться, было несложно: он нашел только того человека, которого вызывали как ближайшего родственника для опознания трупа.

Дверь открыл мужчина в клетчатой рубашке, коричневом мешковатом вельветовом пиджаке, ортопедических ботинках и джинсах с обвисшим задом. Когда-то у него наверняка была рыжая окладистая борода, теперь же — лишь седые клочья. Прообраз хипстеров — типаж запущенного школьного учителя из семидесятых — выглядел не более жизнерадостно, чем сами хипстеры.

Карл вытащил удостоверение и спустил маску, когда мужчина открыл дверь. — Мне сообщили, что вы состояли в родстве с покойным политиком Палле Расмуссеном, это верно?

— К сожалению, отрицать это не могу, так что да, — сказал он, не делая попытки пригласить Карла войти. — Он не был человеком, о котором вспоминаешь с теплыми чувствами, мягко говоря.

— Вы помните, участвовали ли вы в семейном обеде за несколько дней до смерти Палле, где он тоже присутствовал?

— Могу я спросить, почему вы пришли ворошить это? Прошло уже больше пятнадцати лет.

— В связи с другим делом, которое мы сейчас расследуем. Случай Палле Расмуссена отчасти его напоминает — большего я, к сожалению, сообщить не могу.

— Хммм! — такой ответ явно не удовлетворил отставного учителя.

— Я был одним из тех, кто расследовал его смерть тогда. Поэтому я и пришел спрашивать.

— Он же покончил с собой, идиот, туда ему и дорога.

— И почему вы так в этом уверены?

— Поймал ты меня. — Он рассмеялся, обнажив зубы, покрытые налетом от избытка красного вина и трубочного табака. — Но да, я был на том обеде, это семейная традиция перед Пятидесятницей. И, как мы объяснили вашему невероятно длинному коллеге тогда, Палле отпустил пару замечаний о самоубийстве в крайне неуместный момент.

— Ага, и когда же это было?

— Сразу после того, как наш кузен Лауритс рассказал, что у него рак. Он был очень расстроен.

— Никакого чувства такта, я полагаю.

Школьный учитель посмотрел на него сурово, будто Карл не сделал домашнее задание. — Никакого чувства такта, говоришь? Да нет же, черт возьми, у Палле оно было. Он хотел сознательно шокировать и напугать нашего кузена, ковыряясь в его горе и страхе. Таким был Палле: злобным и абсолютно лишенным эмпатии. Дрянной человек до мозга костей.

— А ВЫ верите, что Палле покончил с собой?

— Я?! Скажу прямо: мне тогда было глубоко плевать, и сейчас тоже.

— Как вы думаете, это общее мнение в семье?

Он вышел на крыльцо. — Если хотите поговорить с тем, кто в это не верил, поговорите с племянницей Палле. Она была без ума и от него самого, и от его безумных, больных идей.

— Племянница?

— Да, они были почти ровесниками. Дочь старшего из братьев Палле, а Палле был младшим.

— Знаете, где она живет?

— Ой, брось, ты и сам это знаешь. Паулина Расмуссен — уж её-то ты точно знаешь.

— Ладно, значит, речь о ТОЙ САМОЙ Паулине Расмуссен. Но она ведь никак не...

— Фашистка, ты хотел сказать, верно? Нет, она стала такой красной, что слилась бы с кастрюлей вареных раков[11].

ГЛАВА 12

ГЛАВА 12

ПАУЛИНА

1993 г.

Паулина не была обычным подростком. В то время как её подруги мечтали стать медсестрами или выйти замуж за врача, или о чем-то в этом роде, мечты Паулины были куда более конкретными.

Паулина грезила только об одном — быть в центре внимания. Стоять посреди комнаты или на сцене, ловя на себе восхищенные взгляды. Выбросить руки навстречу прожекторам и видеть, как сотни пар глаз следят за каждым её движением. Никакого равнодушия, никаких пренебрежительных взглядов свысока, никакого одиночества. От таких грез ее ладони становились влажными, а шея заливалась румянцем.

И вот однажды тёплым