Письма из тишины - Роми Хаусманн Страница 24

Нет. Нет. Нет.

Хлопаю себя ладонью по голове. Такое ощущение, будто случайно перелистнул несколько страниц и открыл неправильную главу. А ведь речь вообще не об этом. Лиза Келлер уже включила камеру и попросила меня представиться. Профессор доктор Теодор Новак. На титуле я настаиваю, чтобы всем сразу было понятно, с кем они имеют дело. А именно – точно не с дураком. Возраст – семьдесят четыре года. Потом Лиза Келлер попросила рассказать что-нибудь о нашей семье. Я сказал, что мы были счастливы.

– Но потом что-то произошло, верно?

Я кивнул.

В ночь с 6 на 7 сентября 2003 года нашу дочь Джули похитили из дома. Единственное, что нам оставили, – письмо с требованием выкупа, набранное на компьютере в моем кабинете. Тридцать тысяч евро, за которыми никто так и не явился. Виновата в этом полиция, без сомнений. Полиция наделала кучу ошибок.

Наконец Лиза Келлер спросила меня о вечере накануне исчезновения Джули. Точно! Вот о чем я хотел рассказать до того, как в голову прокрался сначала «Лесной царь», а потом полиция со своими ошибками и гнусной клеветой.

Нет. Нет. Нет.

– Папа!

София. Наклоняется ко мне и сжимает мою руку – ту самую, которой я хлопаю себя по голове. Руки у нее белые и сморщенные. Сама виновата. Я ведь не просил убираться у меня в квартире. Наоборот, когда София заявилась сегодня в пять утра с пластиковым ведром и бутылочками с чистящими средствами, я послал ее к черту и снова лег спать. Но, видимо, даже черт решил с ней не связываться, и когда тремя часами позже я вышел из спальни, в квартире пахло ландышами, а София стояла у обеденного стола и гладила скатерть.

– Ты делаешь себе больно! – Она выглядит испуганной, почти как в ту ночь, когда исчезла Джули. Да, теперь помню.

– Может, сделаем перерыв? – спрашивает Лиза Келлер, вскакивая со стула напротив.

– Выключите камеру, – резко велит София.

А ведь бедняжка Лиза Келлер и без того выглядит бледной и взволнованной. Даже опрокинула кофе, который принесла ей София. Теперь на аккуратно выглаженной скатерти огромное пятно, похожее на очертания СССР. Не путать с Россией. Меня пятно не волнует – есть вещи поважнее. Интервью. Джули. А вот София злится, это видно. Кто знает, сколько она наглаживала эту скатерть… Вера всегда говорила, что я ничего не смыслю в домашних делах. Что, мол, они жутко выматывают, особенно если нет домработницы и все приходится делать самому. Она тоже была бы против, чтобы интервью проходило у меня дома. Как и София. Да и я сам, по правде говоря, против. У меня дыра, а не квартира. Совсем не то, что наш старый дом – почти триста квадратов, огромный сад прямо на берегу озера, собственный причал… В солнечные дни свет отражался от воды, и горизонт превращался в бескрайнюю синеву. Граница между небом и водой будто стиралась, и они сливались воедино. В саду росли ирисы, болотные гладиаторы и сердечник. Вера никогда не покупала цветы – всегда собирала сама и ставила в вазу на кухонный стол. Однажды София смахнула вазу на пол, и Вера горько расплакалась. Цветы были для нее священны.

Но Веры больше нет, а значит, она не будет возмущаться из-за того, что я пустил Лизу Келлер к себе домой. А София… пусть не думает, что всегда права, как в истории с желтыми стикерами – это ей только вредит. С точки зрения воспитания – совершенно неверный подход. Поэтому я ей и заявил: «Такова моя жизнь. Если тебе стыдно за меня – просто не приходи, когда Лиза Келлер будет брать интервью».

– Ладно, ладно, – говорю я сейчас и быстро опускаю руку. Но София все равно не отпускает. Приходится встряхнуть рукой, чтобы она наконец разжала пальцы.

– Отстань! Я помню, все прекрасно помню! – Смотрю на Лизу Келлер и киваю, показывая, что она может сесть обратно. – Я помню, – повторяю. – Не переживайте.

И правда помню, даже если это не тот текст, который мы репетировали вчера с Софией.

– Тем вечером все злились, не только Вера. Джули тоже. Она вошла на кухню, бросила на пол спортивную сумку и пнула ее. Я вернулся домой чуть позже; к тому времени ссора шла полным ходом.

Смотрю на Софию – она тоже вернулась на свое место у окна, рядом с диваном, на котором я сижу во время интервью. Так она не попадает в кадр, но при этом достаточно близко, чтобы убедиться, что Лиза Келлер не попытается подловить меня ради рейтингов.

– Даже ты тогда злилась. Джули ведь пнула твою сумку. У сумки Джули порвался ремень, и ты одолжила ей свою. А сама не пошла на тренировку, потому что заболела, и сумка была тебе не нужна.

София чуть заметно вздрагивает.

– Верно, – говорит она, будто после моих слов у нее в голове что-то щелкнуло.

Я усмехаюсь. Ха! Даже София может что-то забыть – а ведь она еще молода, и серое вещество у нее за лбом еще в полном порядке.

– Ты прав, пап. Джули была на взводе, когда вернулась домой.

– Вы помните почему? – Лиза Келлер снова встает и медленно поворачивает установленную на штативе камеру в сторону Софии. Та сжимает губы в тонкую линию – ей явно не хочется попадать в кадр. Даже странно, что она не останавливает съемку.

– Кажется, у нее были неприятности.

– Из-за бывшего? Даниэля?

– Этого Вегнера, – бурчу я. Одно только имя – и кулаки сами сжимаются в кулаки. «Я ни при чем, господин Новак! Прошу, поверьте мне!» – а я уже схватил его за шиворот. Сжал так крепко, что он захрипел. Бил в лицо – с той мощью, что бывает только у бывших чемпионов по плаванию вольным стилем среди юниоров. Да, это я помню, помню до мелочей. Вера, моя Вера, обычно такая мягкая и миролюбивая, сама подбивала меня разобраться с ним – прямо у его дома, даже если… или как раз потому, что там толпились журналисты. «Каждый любящий отец поступил бы так, Тео, – сказала Вера. – Мы в отчаянии, полиция нас подвела. Мы должны показать, что не сдаемся».

– Нет, – отвечает София. – С Даниэлем все давно было кончено. Речь шла о карате. Что-то там произошло… – Она закусывает губу, размышляет. – Кажется, это было связано с нашим тренером. – Теперь качает головой. – Но ничего серьезного. Какая-то ерунда. Вроде он не