Крест княгини Тенишевой - Людмила Львовна Горелик Страница 32

воспоминания. Марии Клавдиевне было удобнее править свой текст «с голоса», а Ольга Георгиевна умела читать выразительно. Ей нравилось читать вслух, она получала от этого общения удовольствие. Бывало, что читала и другие книги, а порой они с княгиней просто беседовали. Иногда в процессе разговора Мария Клавдиевна показывала Базанкур свои поделки или изделия народных промыслов, иногда их дарила… За окном капал дождик, мокрые ветки стучали в стекло. В большом кабинете княгини было тепло, они сидели в мягких креслах за журнальным столиком и разговаривали — об искусстве, о народном творчестве, об интересных людях, с кем доводилось встречаться. О войне вспоминали редко, старались не вспоминать.

Вечером, перед сном, Базанкур каждый раз благодарила Бога за прожитый день, вспоминала добрым словом Тенишеву: сколько здоровья и жизни княгиня ей сохранила! «Талашкино — волшебный сон в моей жизни», — записывала она в дневнике.

Возможно, она сознавала, что это последний приезд и прощание? Внимательный, пытливый ум Базанкур улавливал, что держалось Талашкино в тот год на тонкой нитке хозяйских усилий, что нитка эта может в любой момент оборваться. Иногда Ольга настолько жалела обеих княгинь, что мечтала о скорейшем отъезде из Талашкина: смотреть на их титанические усилия для сохранения имения было тяжело. Благополучие имения держалось тем летом на самоотверженном труде Святополк-Четвертинской, беспрерывной своей активностью затыкающей дыры в хозяйстве, вызванные мобилизацией крестьян, реквизицией скота и продуктов, повышением цен и всеобщим дефицитом, да на смелости и обаянии Тенишевой, постоянно ездившей к Смоленским городским и военным чиновникам с просьбами и объяснениями по поводу всех этих реквизиций.

Обрушилось это относительное благополучие 6-го августа. В этот день в имение ввалилась толпа рабочих — требовать надбавок. Обе княгини перепугались страшно. Надо сказать, эта толпа, хоть и была небольшой, зрелище представляла собой тяжелое и действительно могла напугать. Почти все пришедшие имели какое-то увечье: кто без руки, кто без ноги, а то и без обеих, кто без глаза: шел третий год войны, и всех мало-мальски здоровых мобилизовали, найти рабочих было теперь трудно, этих калек Святополк-Четвертинская нашла с трудом. Платили им и без деклараций много, иначе б не пошел никто, так как рабочие были везде нарасхват. Кроме оплаты деньгами, давали продукты с ферм, и овощи — это было самой большой приманкой. Главарь манифестантов — одноногий парень — громко зачитал список требований: свои требования они изложили на бумаге, и список был длинным. В числе прочего было требование равномерного распределения продуктов сельскохозяйственного труда — то есть чтобы каждый рабочий получал ровно тот же паек продуктами, который приходился на хозяев имения.

— А то что же…Вот мы посчитали: у вас выходит по три фунта молока на человека в день. А нам хорошо если фунт достается. И во всем так! Должны быть равные права, все продукты надо поровну распределить! А почему муку на детей только с двух лет дают? Муки мы требуем на всех, включая грудных детей, по двадцать фунтов! Если конюху жалованья шестьдесят рублей, то паек ему нужно прибавить, чтобы было еще на эту же сумму продуктов! Чем мы хуже вас, что нам питания меньше идет?!

Бледная, как отбеленное полотно из мастерских, Четвертинская стала неуверенно объяснять, что доход у хозяев и наемных рабочих не может быть одинаковым. Угрюмое молчание было ей ответом. Все стояли насупившись. Наконец, тот одноногий сказал:

— У нас теперь царя нет и все равны. Равенство у нас. Мы вам сейчас эту петицию оставляем, вы подумайте, как наши требования выполнить, а завтра мы придем за ответом..–

И они удалились, постукивая костылями, погромыхивая колесиками инвалидных тележек, кашляя и отхаркиваясь…

Утром обе княгини уехали в Смоленск. Ольга Григорьевна им сочувствовала бесконечно, но все же остался неприятный осадок не только от поведения рабочих, но и от поведения княгинь.

«Я понимаю Екатерину Константиновну, у которой отнимают все, созданное ею увлеченно и самоотверженно за много лет трудов, понимаю и Марию Клавдиевну, оторванную от ее дел и благородных начинаний… О, как мне их жаль! Но почему мы все, все, даже самые благородные, заботимся прежде всего о себе? — думала Ольга. — Почему общественное для нас на втором месте? Все же есть во всем этом оттенок шкурности, таковы мы все».

Без княгинь в имении стало даже спокойнее, гостей по-прежнему хорошо кормили, они отдыхали и занимались своими делами. В эти дни Базанкур два раза сходила на мельницу, сделала запасы муки. Собирала и сушила грибы, грибов было много. Однажды Ольга Георгиевна все-таки собралась и съездила в Смоленск навестить княгинь, да и на почту ей надо было зайти. Везти согласился кучер Василий — тот самый, что встретил ее на смоленском вокзале в ее первый приезд в Талашкино. Он был уже стар и потому не попал под мобилизацию.

В доме за Молоховскими воротами, принадлежащем Екатерине Константиновне, она застала не только Тенишеву и Четвертинскую, но также Лизу, Лидина и соседей по Талашкину Оболенских — они были владельцами расположенного недалеко от Талашкина Кощина. Оболенский жаловался на то, что у него мужики отобрали луг: не спрашивая, ничего не объясняя, просто начали там пасти свой скот, да и скашивают тоже сами, для себя. И попробуй возрази! «Они негодзяи!» — надувшись и краснея, восклицал Оболенский, и Ольге Георгиевне при всей трагичности ситуации это слово казалось смешным. Княгини кивали.

— Что мужики… Порядка нет даже в военизированных частях. — Поддержала Оболенского Тенишева. — У нас во Фленове персонал конных частей Красного Креста живет припеваючи. Я сама отдала, мне не жалко — ведь казалось, что дело хорошее, нужное сейчас. Но они все вытоптали, разворовали, привезли семьи, веселятся до полночи. Овес, предназначенный для лошадей, продают на сторону. Среди лошадей у них сап… И я едва добилась, чтобы застреленных больных лошадей как следует закопали. На здоровых лошадях устраивают веселые пьяные поездки, двух уже загнали…

— Мне эта борьба делается не под силу, все из рук валится, — печально кивнула Четвертинская.

Княгинь было очень жаль. Базанкур не знала, как их утешить. Но заговорил Лидин.

— Пора уже собираться в Париж, — осторожно сказал он. — Зима скоро, а мы на зиму часто уезжаем.

Мария Клавдиевна подняла голову, посмотрела задумчиво.

— Нет-нет, Василий Александрович. Не хотелось бы все бросать в таких обстоятельствах. Без нас Талашкино совсем прахом пойдет. Но и жить там опасно. Я думаю, поживем в Смоленске, пока в Талашкине все наладим, сейчас там слишком тяжело.

— Да. — подтвердила ее подруга. — Надо стараться здесь наладить жизнь, а не уезжать. Поживем пока в Смоленске, в Талашкино будем