Крест княгини Тенишевой - Людмила Львовна Горелик Страница 34

— Ну, ты всегда была выдумщица…. — засмеялась Галя. — Однако у меня, увы, обычная советская хатка — почти сарайчик на пяти сотках в дачном кооперативе. Вряд ли моя дачная хатка твоего московского знакомого удивит. Так что не смогу помочь. Хотя подожди… Одну бывшую коллегу попросили друзья приглядеть за домом в Вонлярово. Там хороший дом. И деньги ей, насколько знаю, не лишние. Но, боюсь, она тебя в доме не оставит: все ж не ее собственность. Она там вроде сторожа — хозяева уехали работать за границу, и ее наняли присматривать за домом.

— В Вонлярово? –

Едва услышав название поселка, Шварц решила, что надо ухватиться за эту возможность. Вонлярово — место очень престижное. В советское время там располагались дачные дома смоленских чиновников. Места там, говорят, красивые, есть большой парк. Сама Елена Семеновна никогда не была в Вонлярове, однако слышала о нем.

И дом, говоришь, приличный? — спросила она. — А куда хозяева уехали?

— Это ты с Зоей Павловной поговори. Я особо в подробности не вдавалась. Честно сказать, я и Зою не слишком хорошо знаю. Она у нас всего полгода проработала, на замене, вместо биологички, ушедшей в декрет. Да и сидела большей частью в биологическом кабинете, в учительской нечасто бывала. Она пенсионеркой уже приехала в наш город. Подрабатывала, чтобы квартиру в городе купить. Всю жизнь работала на селе, а на пенсии стала перебираться в Смоленск. У них дом был в деревне, под Рудней — продали, да еще кредит взяли. А муж умер. Вот она и подрабатывала у нас на замене. Знаешь, если ты ей заплатишь, она, мне кажется, пустит. Только говори с ней сама. На меня можешь сослаться, что посоветовала, однако знакомы мы с ней мало, предупреждаю.

Через десять минут Шварц говорила по телефону с Зоей Павловной, той самой бывшей учительницей, а в середине следующего дня уже ехала на автобусе в Вонлярово — для разговора «глаза в глаза». Утром выехать никак не получалось: сразу после завтрака Леле пришлось сходить к еще одной давней знакомой. «Вот никогда не знаешь, где знакомство пригодится», — размышляла она, роясь в антресолях в поисках старого, чуть не студенческих лет, но хорошо сохранившегося «дипломата».

Шуру, или Александру Петровну, как называли ее студенты и более молодые сослуживцы, Елена Семеновна знала по работе в энергоинституте. Они были одного возраста и относились друг к другу с симпатией, хотя помимо работы не общались, да и на работе у них точек пересечения было не много. Шварц преподавала студентам английский язык, а Шура была комендантом здания. У нее имелся т. н. «кабинет» — маленькая каморка под лестницей. Пользуясь тем, что в «кабинет» к ней заходили только уборщицы, и то редко, Шура повесила там в углу небольшую икону — богоматерь с младенцем, Одигитрию. Икона была на доске, темная, поэтому не бросалась в глаза. Но однажды в каморку Шуры заглянул проректор по хозчасти, страшный Андроникашвили. Вахтанг Зурабович был не только дельный хозяйственник, но и член КПСС, атеист по убеждениям и по должности. Шла первая половина восьмидесятых, генсеки уже сменяли друг друга, но религия, как и при Брежневе, все еще не поощрялась. Тем более, в учебном заведении. Увидев икону, вспыльчивый Андроникашвили пришел в негодование и раскричался. Шура уже была готова раскаяться и снять икону, отнести домой. Однако на ее беду именно в этот момент мимо проходила Татьяна Ионовна, преподаватель научного атеизма. До нее донеслись слова «икона», «насаждаете мракобесие», и она, как боевой конь при звуках горна, резко задержала ход.

Разумеется, Татьяна Ионовна не могла не вмешаться, после чего дело приняло совсем уже плохой оборот. Поступок коменданта, украсившего стены учебного заведения старорежимной и идеологически невыдержанной иконой, вынесли на обсуждение коллектива. Шуре грозило увольнение с занесением записи о порицании в трудовую книжку. На этом собрании за Шуру заступилась только Елена Семеновна.

Шварц не была верующей, ее воспитывала советская школа, однако и воинствующим атеистом она не стала. Шуру она искренне пожалела, и, будучи дамой храброй, выступила, назвав действия Татьяны Ионовны перегибом. Говорила Елена Семеновна хорошо, убедительно, позволила себе даже легкий, необидный юмор, да и время было не суровое, близилась перестройка. В результате Шура получила всего лишь устное порицание коллектива. Даже с работы не выгнали — тут защитил Андроникашвили, понимающий, что перегнул палку, а хорошего коменданта найти не так легко.

После этого Леля и Шура некоторое время общались неформально — сходили даже пару раз другу к другу на чай. Шура рассказала, что выросла в деревне, семья была верующая, и икона досталась от родителей — еще бабкина. Поскольку выглядела икона очень старой, Шварц даже предположила, что она может иметь историческую ценность — в студенческие годы ей доводилось читать «Черные доски» Владимира Солоухина. Уговорила Шуру показать специалисту. Выяснилось, однако, что коллекционной ценности икона не представляет, изготовлена в конце девятнадцатого века, т. е. не очень давно, неизвестным иконописцем. Шура нисколько не расстроилась, для нее это была религиозная, а не коллекционная ценность, к тому же память о бабушке и родителях.

Знакомство не схожих почти ни в чем женщин не переросло в дружбу, однако при встречах всегда останавливались. Шура жила неподалеку, на улице Советской, так что встречались часто. Она тоже недавно ушла на пенсию.

Вот у этой Шуры Елена Семеновна и попросила икону — на неделю не больше. Выбор был беспроигрышный: Шура хорошо помнила ее заступничество, с этой же иконой связанное, и отказать никак не могла. Шварц пришла к ней с небольшой дорожной сумкой и пустым портфелем «дипломат», призналась, что отправляется сейчас на пару дней к подруге в сельскую местность, недалеко, а икона необходима для хорошего, богоугодного дела, возможно, для спасения человека, — «потом расскажу». При этом скорое возвращение вещи в целости и сохранности Шварц, конечно, гарантировала — «ведь ты знаешь мою ответственность». Шура бережно упаковала икону в вощеную бумагу, потом сверху в жесткий полиэтилен. И Леля, тоже аккуратно и осторожно, уложила плотный пакет в немодный, но очень удобный для столь ценной вещи «дипломат». С ним и поехала в Вонлярово — на такси: решили, что Потапов со своей ладой не должен светиться.

24 глава. 3 июля