Елена Арсеньева - Клеймо красоты Страница 41

Девочка с тяжелым вздохом подняла крышку фортепьяно и принялась выбивать из инструмента «Турецкий марш» Моцарта, как выбивают пыль из ковра. Однако девочка очень старалась. Эту вещь она любила с самого раннего детства и в угоду маме однажды зазубрила ее совершенно автоматически, как теорему Пифагора или, к примеру, стихотворение ненавистного Некрасова.

На лицах взрослых тотчас появилось то умиление, смешанное с отвращением, какое всегда нисходит на них, когда вундеркинды начинают проявлять свои таланты, и оператор понял, что именно на этой жизнеутверждающей ноте и нужно начинать съемку.

Журналистка встала в кадр, стиснула микрофон в потном кулачке и, сияя улыбкой, начала:

– Дорогие телезрители! Сегодня мы ведем свой репортаж из квартиры товарищей Старостиных.

Звукооператор покачал головой в наушниках и махнул девочке, чтобы перестала играть: фортепьяно забивало голос ведущей. Девочка, не поняв, еще сильнее ударила по клавишам, но после того, как ей показали кулак, отдернула руки, будто обожглась, и обиженно съежилась на стуле: тощенькая, долговязая, на редкость некрасивая девчонка.

«Вот уж гадкий утенок! – презрительно подумал осветитель. – Такие на всю жизнь остаются уродинами».

– Накануне сорокалетия Великой Победы в этой семье произошло знаменательное событие, – стойко продолжала ведущая. – Красные следопыты доставили сюда письмо от Василия Дворецкого, отправленное из военного госпиталя еще в 1942 году, но только сейчас нашедшее своего адресата. К сожалению, Василий Дмитриевич погиб через месяц после того, как написал свое письмо, и оно стало последней весточкой, которой так и не дождалась его жена, Ася Николаевна Дворецкая. Она скончалась год тому назад, до последней минуты не веря в гибель мужа и продолжая ожидать его возвращения. Не так ли, Мария Васильевна?

Камера скользнула по комнате и взяла в кадр худенькую женщину, сидевшую в кресле и неумело, зато старательно ворочавшую спицами. Напряженно глядя в микрофон, словно он и был камерой, Мария Васильевна выдавила чужим голосом:

– Да… мама всегда ждала отца и не верила, что его больше нет в живых. От папы перед смертью пришло еще одно письмо, уже с фронта, в котором он обещал, что обязательно вернется домой, и спрашивал, исполнила ли мама его просьбу. А она ничего не могла понять, поскольку предыдущего письма не получила. До самой смерти переживала, что отец ее о чем-то просил, а она не сделала. И только теперь стало понятно, что имелось в виду. Отец хотел, чтобы мама пошла…

Мария Васильевна осеклась и испуганно уставилась на ведущую. Было нарочно оговорено, чтобы она не касалась содержания знаменитого письма, потому что это самое содержание очень огорчило журналистку. Вместо того, чтобы описывать героические военные будни и грозить смертью немецким оккупантам, Василий Дворецкий повествовал о своей встрече со старым соседом, очевидно, репрессированным, искупавшим вину в штрафбате и умершим в госпитале. Вообще, в этом письме было море всякой чепухи, совершенно неинтересной рядовому телезрителю и неуместной в день празднования сорокалетия Победы. Но сам факт, конечно, замечательный: письмо из военного прошлого!.. Вот на этом и следует акцентировать внимание.

– Продолжайте, Мария Васильевна, – ласковым тоном промолвила журналистка, сделав страшные глаза.

Мария Васильевна нервно сглотнула, стиснула в кулаке спицы и снова заговорила, не тотчас поймав разбежавшиеся мысли:

– Я, к сожалению, ни разу не видела отца, я родилась в сорок втором году, через девять месяцев после того, как он ушел на фронт…

Она резко покраснела, сообразив, что открыла зрителям, сколько ей лет. Уже сорок три, а дочка еще маленькая, всего одиннадцать, значит, родила поздно, значит, в девках долго сидела, значит, никому не была нужна! На самом-то деле она вышла замуж в восемнадцать лет, едва окончив школу, другое дело, что все эти годы не могла родить и долго лечилась от бесплодия, пока совершенно не потеряла надежду. И вдруг – раз! – забеременела. Но не будешь же объяснять это всем и каждому, особенно в телекамеру!

Мария Васильевна невероятным усилием воли отогнала растерянность и снова заговорила:

– Ну вот, я, значит, отца не видела, и мой брат Сергей, который живет в Ленинграде, тоже его почти не помнил, он ведь всего на два года старше меня, но мама очень любила папу, всю жизнь его ждала и бережно хранила все его письма, беспрестанно их перечитывая. Но после инсульта у нее резко испортилось зрение. Она почти перестала видеть. Тогда мама зашила все папины письма в подушку, вот в такую думочку…

Мария Васильевна сбросила на пол вязанье (спицы громко лязгнули, и звукооператор страдальчески сморщился) и показала подушечку, лежавшую у нее на коленях. Она была маленькая, примерно двадцать на двадцать, в полотняной наволочке, расшитой полевыми цветами.

– Мама ее сама вышила, – сказала Мария Васильевна, с нежностью поглаживая вышивку. – Она была великая рукодельница и всему научила свою внучку.

Девочка сгорбилась еще сильнее, потому что жутко стеснялась, когда на нее обращали внимание. Однако, к счастью, никто не оглянулся, только отец с трудом сфокусировал на ней взгляд и подмигнул.

– Но вот, видите, ромашка не закончена? Мама заболела и больше не смогла вышивать. В этой подушке лежат старые отцовы письма. Сюда же мы положим и это письмо. Вчера мы с Катей сходили на кладбище и прочитали его над маминой могилкой. А сегодня спрячем…

Она раскрыла заранее подпоротый чехол подушки, свернула трубочкой заветное письмо и осторожно засунула его внутрь, к ломко шуршащей старой бумаге.

«Черт, надо было дать ей иголку, чтоб зашивала подушку в кадре!» – подумал телеоператор, но тотчас утешил себя тем, что все и так хорошо получилось. Трогательно!

В самом деле, все получилось очень хорошо и трогательно. Сюжет показали сначала в «Новостях», потом в праздничной передаче 9 Мая, потом еще несколько раз повторяли.

Мария Васильевна грелась в лучах славы и даже несколько помолодела, потому что оказалась необычайно телегеничной и чудненько выглядела на экране. Ее муж какое-то время дулся, потому что и диван, и его на диване из сюжета беспощадно вырезали. Ну а Кате все эти телевизионные забавы доставили немало страданий.

– Фу, Старостина, и квартира же у вас! – воскликнула, чуть завидев ее, одноклассница Лариса Карамзина, чей папа возглавлял трест Ремстройбыт. – На потолке трещины, обои старые… Как можно жить в таком сарае, не понимаю!

– Ха! Они что, не нашли в нашем городе никого получше, чтоб по телевизору показать? – спросила Оксана Мальцева, самая красивая девочка в классе. – Представляю, сколько народу сразу выключили свои ящики, как только увидели эту лягушку!

– Ну ты, Старостина! Моцарт, наверное, в гробу от твоей игры перевернулся! – презрительно скривил губы «золотой голос школы» Вовка Владимиров, который солировал в городской капелле мальчиков и с пеленок знал, что когда-нибудь будет звездой мирового уровня.

– Ох, Старостына, видэла я тэбя вчэра по тэлэвизору… – с обворожительным акцентом сказала учительница физкультуры, красивая латышка Зоя Ефимовна. – Это жэ надо – так скрючытся на стулэ! Можно подумат, у тэба сколиоз.

– Ах, Старостина, кажется, я зря поставила тебе пятерку в четверти! – округлила глаза преподавательница домоводства Лидия Константиновна. – Как же ты могла так наплевательски отнестись к памяти бабушки и не докончить ее вышивку?!

Наверное, полмесяца длились издевательства разного рода и прекратились только благодаря каникулам. Катя уехала в пионерский лагерь и постаралась забыть обо всем. Она вообще очень хорошо умела забывать неприятности и со временем прочно вытеснила из памяти не только телепередачу и подначки одноклассников, но и то знаменитое письмо, из-за которого на нее обрушились все эти гадости.

– Устанет Петенька, – что было мочи крикнула баба Ксеня. – Я хотела его попросить лапнику нарубить, двор покрыть, а теперь у него сил не будет.

Маришка и Ирина переглянулись.

– Тише, бабуль, – ласково ответила Маришка. – Чай, не глухие. А этого лапника там теперь хренова куча валяется, всю деревню хватит перекрыть, даже на два раза.

– Ась? Чего говоришь? Вот же черт Петька, учинил грохот, сама себя не слышу! – проворчала баба Ксеня, то прижимая ладони к ушам, то отводя их в стороны и замирая с сосредоточенным лицом.

Ирине тоже хотелось попрыгать на одной ноге, наклонив голову, и вспомнить Петрову приговорку про Катерину-душку, которая ловко умеет выливать воду из чужих ушей. В самом деле, впечатление было такое, словно уши залиты какой-то тягучей жидкостью, даже не водой, а расплавленным воском, как бы запечатаны. Нет, не только уши, но и вся голова. От усталости в бедной Ирининой голове давно уже реяли нездешние звоны, а теперь к ним прибавился еще и рокот отдаленных взрывов, причем отличить раскаты воображаемые от реальных удавалось не сразу.