Смерть призрака - Марджери Аллингем Страница 6

Лицо донны Беатриче, все еще не утратившее своей красоты, приняло капризно-презрительное выражение.

– Мне ничего не известно о Линде, – проворчала она. – Меня беспокоит Лиза. Поэтому я и хотела с вами поговорить. Эта особа решительно отказывается надевать завтра платье Клитемнестры. Я велела припустить в нем швы. Должна же она хоть немного считаться с обстоятельствами! А без этого платья она похожа на простую итальянскую кухарку. В конечном итоге все мы становимся отражением собственных мыслей… Белль, чему вы смеетесь?

Миссис Лафкадио сжала руку мистера Кэмпиона.

– Бедная Лиза, – сказала она и снова захихикала.

На скулах донны Беатриче выступили два ярких красных пятна.

– Право, Белль, я и не ожидала, что вы оцените сакральность этого события, но, по крайней мере, не усложняйте мою задачу, – изрекла она. – Завтра мы должны послужить Мастеру. Мы обязаны сохранить его имя в памяти потомков, сохранить пламя его искусства неугасимым.

– И поэтому бедной Лизе придется втиснуться в облегающее пурпурное платье и покинуть свою любимую кухню. Вам не кажется, что это слишком сурово? Будьте осторожны, Беатриче. Лиза по материнской линии происходит из рода Борджиа. Как бы вы не обнаружили мышьяк в вашем минестроне, если будете надоедать ей.

– Белль, как вам не стыдно! Да еще в присутствии детектива. – Два красных пятна на щеках донны Беатриче стали еще ярче. – К тому же, хотя мистеру Кэмпиону об этом известно, я думала, мы договорились держать в секрете положение Лизы. Это так ужасно, – продолжила она, – что любимая модель Мастера опустилась до положения кухарки в его доме.

Белль смутилась, но неловкая минута была прервана звоном колокольчика на парадной двери и почти мгновенным появлением самой Лизы в дверях кухни.

Лиза Капелла, обнаруженная Лафкадио на склонах в окрестностях Веккьи однажды утром 1884 года, была привезена им в Англию, где она занимала должность главной модели до тех пор, пока ее красота не увяла, и тогда она взялась за домашнее хозяйство вместо Белль, к которой была глубоко привязана. Теперь, в возрасте шестидесяти пяти лет, она выглядела намного старше – довольно страшная старуха с морщинистым коричневым лицом, быстрыми, темными, злыми глазами и ослепительно-белыми волосами, гладко зачесанными назад. Одета Лиза была во все черное, и безжизненные, словно намертво впившиеся в нее складки, замуровывавшие ее с ног до головы, оживляли лишь золотая цепочка и брошь.

Бросив на Беатриче угрюмый злобный взгляд, она поспешила мимо нее, бесшумно ступая в войлочных тапочках по цветной плитке, и распахнула входную дверь.

Поток прохладного, чуть промозглого воздуха с канала ворвался в холл навстречу им, и мгновенно новое действующее лицо заполнило собой все пространство, столь живо и ощутимо, словно это был запах, а не человек.

Макс Фустиан[8] вторгся в дом без нахальства и шума, но с неотвратимостью судьбы и той осознанной властью, с какой успешный актер – и антрепренер в одном лице – появляется в первом акте новой пьесы. С порога раздался его голос, глубокий, тягучий, невообразимо манерный.

– Лиза, сегодня вечером вы выглядите умопомрачительно зловеще. Когда Геката откроет адские врата, она будет выглядеть именно так. А, дорогая Белль! Мы готовы? И донна Беатриче! И сыщик! Мое почтение всем.

Он вышел из тени и с нежностью положил свою очень белую руку на плечо Белль, а другую руку распростер так, словно хотел заключить в объятия мистера Кэмпиона, донну Беатриче и незаметно ретировавшуюся Лизу.

Принимая во внимание внешность Макса Фустиана, поразительно, что его личность, при всей своей экзотичности и фантастичности, никогда не казалась до нелепости смешной. Он был небольшого роста, темноволосый, бледный, с посиневшими брылами и большим носом. Его глаза, яркие и гипнотизирующие, выглядывали из глубоких глазниц, настолько темных, что казались нарисованными. Волосы без капли бриолина являли собой традиционную для того времени копну, достаточно обширную, чтобы походить на парик. Одежда на нем отличалась той же смесью тщательности и экстравагантности. Его двубортное черное пальто было небрежно распахнуто, а мягкий черный галстук ниспадал из-под белого шелкового воротничка.

Он бросил свою широкополую черную шляпу и пальто на сундук в холле и теперь стоял перед ними, сияя улыбкой, с приветственным жестом, как человек, осознающий, что появился эффектно. Ему уже исполнилось сорок, но выглядел он моложе и ценил свою удачу.

– Все ли готово? – Ленивая вялость в его голосе оказывала усыпляющее воздействие, и не успели они опомниться, как он снова привел их в студию.

Поттер ушел, и в зале было темно. Макс включил свет и огляделся быстрым, всевидящим взглядом фокусника, проверяющего свой реквизит.

– Дорогая Белль, – нахмурив лоб, обратился он к хозяйке, – почему вы настаиваете на этих тошнотворных литографиях? Вы превращаете торжественное событие в церковный базар. – Макс презрительно указал на злосчастную выставку мистера Поттера. – Ларек с поделками.

– Правда, Белль, я думаю, он прав. – В низком певучем голосе донны Беатриче прозвучали жалобные нотки. – Здесь будет мой маленький столик с украшениями Гильдии, и мне кажется, этого вполне достаточно. В самом деле, чужие картины в Его студии – это же святотатство! Пойдут негативные вибрации.

Вспоминая тот вечер в свете последующих событий, Кэмпион часто ругал себя за отсутствие объективности. Оглядываясь назад после трагедии, он не верил, что мог провести столько времени в самом сердце спящего вулкана и не услышать рокота грядущего извержения. Но в тот вечер он не заметил ничего, кроме того, что лежало на самой поверхности.

Макс не обратил ни малейшего внимания на старания своей союзницы и продолжал вопросительно смотреть на миссис Лафкадио.

Белль покачала головой, точно он был непослушной собачонкой, и оглядела студию.

– Паркет выглядит очень красиво, вы не находите? – заметила она. – Фред Ренни выскоблил его, а Лиза отполировала.

Макс пожал плечами, словно по его телу прошла судорога, но, выразив свой протест, милостиво уступил. В следующее мгновение он снова стал самим собой, и Кэмпион, наблюдая за ним, понял, как этому человеку удалось вкрасться в доверие и стать антрепренером Лафкадио.

Фустиан прошелся по комнате и, откинув покрывало с картины, отпрянул, зачарованный.

– Иногда красота подобна голове горгоны. Душа превращается в камень, когда созерцаешь ее, – изрек он.

Голос его был поразительно непринужденным, и этот контраст придавал экстравагантной фразе страстную искренность, которая изумила всех, включая, похоже, самого говорившего. К удивлению мистера Кэмпиона, маленькие темные глазки Макса Фустиана вдруг наполнились слезами.

– Должно быть, все мы вибрируем зеленым цветом, когда думаем об этой картине, – пробормотала донна Беатриче с обескураживающим идиотизмом. – Прекрасным яблочно-зеленым цветом, цветом земли. Думаю, без покрывала нам не обойтись.

Макс Фустиан тихонько рассмеялся.

– Зеленый – цвет