О личной жизни забыть - Евгений Иванович Таганов Страница 9

— Про то мне вообще-то неведомо. Сказано, доставить куда надо… На вашу квартиру, — великодушно пояснил встречающий.

Но сомнение все же оставалось.

— А багаж?

— Его вам привезут.

Что тут возразишь? Как человек военный, он дисциплинированно направился к «Волге», прокручивая в уме ближайшие вопросы и свои домашние заготовки на них.

Глава 10

Зацепину дали полные сутки на то, чтобы он немного пришел в себя от смены часовых поясов, а потом действительно началось серьезное дознание. У Петра Иваныча хватило ума не распространяться о подозрениях насчет московского предательства их нелегального существования и все валить на опрометчивость Карлоса при перегонке дискеты на чипы, мол, где-то это деяние могло зафиксироваться и попасть к кому не надо. Точно так же отрицал он, что читал полученный материала, мол, Карлос, может быть, и читал, но ничего ему не говорил, а он, Альберто, получил эти данные уже в виде компьютерного чипа, и вот он вам, этот чип, который на обычном компьютере прочесть невозможно.

— А были ли еще чипы?

— Да, еще два. Один Карлос спрятал в саду своей виллы, где именно — не знаю, другой находился при Карлосе. Я его передал в посольстве военному атташе.

— Исабель могла знать место, где спрятан третий чип?

Ну зачем этим дознавателям облегчать их псевдоважную службу? Пусть сомневаются и боятся.

— Думаю, да. Кстати, можно узнать, нет ли о Исабель каких-либо новых сведений?

— По одной версии, она убита в перестрелке, по другой — арестована и дает показания.

К счастью, никто не ставил ему в вину, что он оставил ее одну на дороге отстреливаться от преследователей — Исабель действительно не знала адреса явочной квартиры и в посольство тем более пробиться бы не смогла.

Помурыжив пять дней с дознанием, Зацепина отправили в трехмесячный отпуск. Сам Петр Иваныч такому благополучному исходу не очень поверил, полагал, что начальники просто ждут дополнительных вестей из Коста-Рики. То, что официально в Лимоне всплыла лишь полицейская атака на Гонсалесов, якобы как на торговцев наркотиками, особенно всех напрягало — значит, американцы, а кто еще мог руководить этой атакой, задумали какую-то свою игру.

В отпуск он не поехал — предпочел остаться в Москве. Бродил по знакомым улицам, разглядывал витрины магазинов и суетливую публику, придирчиво отмечал негативные перемены, морщился от нищих и бомжей, смотрел в Доме кино и Киноцентре свежеснятые «ассистентские» фильмы, из двух академических театров выскочил, не выдержав матерных актерских реплик, кооперативная ресторанная кормежка заставила с подозрением прислушиваться к собственному желудку, а огромное количество нового алкоголя сделало недоверчивым и к привычным маркам вина и бренди. Все выглядело настолько уродливым, что в этом был даже какой-то свой привлекательный шарм. Больше всего его поразили разом в 300–500 раз снизившиеся тиражи газет и литературных журналов, еще два года назад бывших властителями всеобщих дум. Словно кто-то щелкнул выключателем, и люди перестали читать или подсознательно решили, что все писатели — главные лжецы и предатели страны и напрочь отреклись от них. Стало быть, перестройка словесная закончилась, понял Зацепин, и началась перестройка материально-бытовая.

Еще никуда не уезжал он и из-за Алекса, уж слишком на душе скребли кошки от того потрясения, которое они устроили для тринадцатилетнего мальчишки. Петр Иваныч хорошо помнил себя в этом возрасте и, ставя ныне себя на место Алекса, примерно представлял те внутренние перевороты, которые сейчас должны были происходить в голове и сердце Гонсалеса-младшего, и всеми силами хотел ему хоть немного помочь. Наверно, в Штатах в подобной ситуации к подростку приставили бы двух-трех психоаналитиков, в родной же Расее никому и в голову не приходило заморачиваться с чьим-либо тонким внутренним самочувствием. Алекса просто поместили в неврологию обычного военного госпиталя, с тем чтобы через две недели карантина отправить в закрытый интернат для детей иностранцев.

— Он не иностранец, он сын наших нелегалов и должен быть там, где дети нелегалов! — с жаром доказывал Зацепин своему шефу, подполковнику Шелеху.

— Ты же сам говоришь, что он в упор не желает признавать себя русским. И хочешь, чтобы он сразу куда не надо попал.

— Я считаю, для него самый подходящий вариант — сто четырнадцатая школа.

— И думать о ней не моги. Там ниже полковничьих детей не бывает. К тому же у нас с Исабелью еще полная неясность.

— Вы же сами Карлоса на орден подавали… — не отставал капитан.

— Тогда сам иди и делай за две недели из пацана русского патриота, — пошел на уступку подполковник.

И оформив себе официальное кураторство над Сашей Копыловым, Зацепин принялся через день навещать своего протеже, дабы в намеченный срок превратить его из яростного русофоба в милого сердцу русофила.

— Я требую коста-риканского консула, — угрюмо начинал юноша, едва куратор входил в его двухместную палату.

Вторую койку занимал неразговорчивый лейтенант-десантник, который сразу же при виде Зацепина выходил из палаты.

— Тебя зовут Александр Сергеевич Копылов, зачем тебе коста-риканский консул? — терпеливо повторял по-испански Петр Иваныч.

— Я не верю ни одному вашему слову! Мои родители никогда не были шпионами. Тем более русскими! Это сплошная ложь! Я требую консула.

— Ты тоже русский и родился в России.

— Папа родом из Валенсии, а мама из Уругвая. Они познакомились, когда учились в Мадриде, — упрямо повторял Алекс.

На этом обычно их обязательная программа заканчивалась и начиналась произвольная.

— …Ты же сам видел, как все было, — призывал к простой логике Зацепин.

— В том железном ящике могли быть либо наркотики, либо деньги, — гнул свое подросток.

— И что?

— Вы переправляли в Штаты наркотики, а папу заставили их у себя хранить.

— …Разве ты никогда не замечал, что твои родители немного отличаются от других ваших знакомых и соседей? — начинал с другого конца капитан.

— Они получили хорошее образование, только и всего.

— …Они тебе рассказывали про свои детские годы?

— Рассказывали.

— И ты никогда не замечал некоторые нестыковки в этих рассказах?

— Никаких нестыковок не было.

На четвертое посещение Петра осенила новая идея.

— Ты когда-нибудь видел альбом с детскими фотографиями своих родителей?

Алекса это тоже не смутило.

— Их альбомы пропали, когда мы переезжали из Аргентины в Коста-Рику.

— Через два дня я привезу и покажу тебе их детские альбомы. Хорошо?

— Я знаю, что такое фотомонтаж. Вы просто их подделаете.

— Неужели считаешь, что из-за тебя вся наша служба бросит все дела и будет заниматься детским фотомонтажом? Просто твои отец и мать настоящие русские герои, и мы хотим помочь стать на ноги их сыну.

После пяти минут такого диалога Алекс обычно напрочь замолкал, не желая дальше разговаривать