Как выжить в книжном клубе - Дауд Виктория Страница 5

– Теперь ты, Пандора. – Мирабель вымученно улыбнулась, как будто у нее болели зубы, чего я ей искренне желала. – Я решила, что ты не захочешь жить по соседству с Урсулой, правда?

Она часто говорила обо мне как о сломанном унитазе.

– Как скажешь, – сказала мама.

В уголках губ Мирабель мелькнула еще одна слабая улыбка. Не дождавшись моей реакции, они скрылись в коридоре, без малейшего смущения обсуждая мои недостатки.

– Когда она уже начнет нормально одеваться? Разве они не перерастают образ умирающего хиппи после окончания университета? – спросила Мирабель. – И при этом одержима убийствами. Голова всегда в какой-нибудь ужасной книжке про преступления.

– Ну все дети проходят через темную фазу. Она скоро вырастет, – пожала плечами мама. – Когда деньги закончатся.

Их голоса затихли в глубине длинного темного коридора. Амбровые Башни изобиловали проходами, вестибюлями и комнатами, куда можно свернуть и спрятаться в любой момент. Тогда я еще не знала, насколько удобным это окажется и для убийцы, и для меня.

Папа тоже частенько сбегал и прятался, чтобы покурить. Мы все это знали: от него разило табаком и приторной мятой. Но это было по-своему очаровательно: теплый, манящий запах хорошо прожитой беспечной жизни, в которой он не причинял вреда никому, кроме себя. Конечно, курение его убивало. Пусть косвенно, и все же смерть есть смерть. Тем не менее одному человеку он причинил боль – фактически убил себя. Того, кого любила я и кто любил меня.

Папа якобы бросил курить в тысяча девятьсот девяносто четвертом году, но глубокий мятный аромат пропитывал его одежду, дыхание, волосы еще как минимум лет десять. От этого запаха невозможно избавиться. Явственный запах несчастья, смерти, горя держится так долго, что забываешь, как пахла жизнь без него.

Папа испытал все средства: пластыри, электронные сигареты, даже гипноз. Пробовал акупунктуру, ходил по врачам и шарлатанам. Увы, старые добрые аналоговые сигареты держали его в плену, приближая к смерти. Он всегда возвращался к ним, как к грустной сказке или потерянной любви, которую обнимаешь, прощаясь навсегда. «Ну еще одна, последняя».

Я устраивалась в объятиях кожаного кресла, отреставрированного мамой, и наблюдала за папиными экспериментами. Булькающие пробирки и колбы всех цветов радуги рисовали перед моим детским взором волшебные картины, напоминающие мир Вилли Вонка. Отцы некоторых сверстников занимались у себя в сараях домашним пивоварением, а мой был учителем химии, и причудливые ароматы странных жидкостей и зелий обрушиваются на меня химической волной воспоминаний, унося в папин сарай.

Он просил не говорить маме – излишняя предосторожность, поскольку я никогда ничего ей не рассказывала. До сих пор помню, как тепло и уютно было сидеть там с папой: он сжимает губами сигарету, и струйка дыма завивается к потолку. «Вот так нахимичили!» – подмигивал он мне.

Мама приказала снести сарай уже через неделю после похорон.

Мои воспоминания потрепало время, они разлетелись на мелкие кусочки, превратились в затерянные тени былого. Папа часто снится мне в обрывочных видениях, моментальных отпечатках наполовину выдуманного прошлого.

Я собирала эти хрупкие детали и сшивала лоскутки, чтобы сложить новую историю, имеющую смысл для моего взрослого разума. Понимая, что это в своем роде франкенштейновская версия реальности, я стараюсь не слишком доверять воспоминаниям, особенно связанным со смертью.

В конце концов, он просто умер. Все мы умрем. Пустая, глупая смерть. Безликие голоса всезнаек говорили, что папину обширную коронарную недостаточность спровоцировало чрезмерное курение. Болезнь распространилась по легким, проникла глубоко в сердце и повредила сосуды, лишив их эластичности. Как странно, что маленькие бумажные сигаретки таили в себе медленную, мучительную смерть.

Я до сих пор чувствую папу рядом с собой, в окружающем меня теплом никотиновом тумане. Я могу вызвать его из чего угодно, из ничего, из одних только воспоминаний. На исходе серого дня, когда небо омрачают сожаления, а время зовет всех по домам, меня накрывают мысли о папе. Он повсюду. Я смотрю в небо и вижу его свободный дух в летящей птице. Он всегда со мной. Пока я не возвращаюсь к мысли, что его больше нет.

Я присела на край кровати и открыла тумбочку. Пусто. Я достала из сумки старую библию, сунула в ящик и закрыла. Я ее не читаю; это, если хотите, талисман. Он хранит меня в смутные темные часы и оберегает от всего, что может случиться в ночи, не более. Бога в моей прикроватной тумбочке нет.

Правило номер три

Родные и близкие могут прокиснуть, как компот или сливки.

Родные и близкие

Звонок прозвучал резко и грубо, как будто дом уже изучил характер своих гостей.

Прибыла моя тетя – на сей раз настоящая и не столь нежно любимая мамой, поскольку в данном случае ее лишили права выбора. Тетушка Шарлотта вплыла в ковчеге из шелков, бархата, мехов и великодушия. Ее голос звучал на октаву ниже, а плечи были на десять сантиметров шире, чем позволительно в приличном обществе. Случалось, что мужчины падали в изумлении, сраженные титанической красотой ее изрезанного морщинами лица и буйной шевелюры, однако тетя Шарлотта ни разу не стала жертвой ничьих сомнительных чар.

Дикарка старой школы, она пробивала любые социальные барьеры с грацией хоккеиста-ветерана в антикварных мехах. Она олицетворяла собой то, от чего всеми силами пыталась избавиться моя мама, – жизнь в стиле «старых денег», которая характеризуется плохими зубами, измочаленными волосами и железной волей. Мама сбегала от этого бережливого подхода с его мантрой «сделано на века» в мир одноразового потребления, где кухни заменялись, так и не увидев приготовленной на них еды, а ванные комнаты ремонтировались после нескольких лет использования. Весь мир приветствовал перемены, и только тетя Шарлотта упрямо стояла на своем. Если она покупала кухонный стол, тот должен был пережить ее, чтобы жизненные шрамы отпечатались на его поверхности так же глубоко, как морщины у нее на лице. У всякой тетиной вещи была своя история, причина для появления. Ее украшения рассказывали о судьбах ушедших дам, грозных и влиятельных, чьими артефактами не может владеть «какая-нибудь пигалица». Все это вкупе с запахом нафталина, смешанного с «Шанель», отталкивало маму с такой силой, что она не могла это скрыть. Столь полное отторжение вызывают друг у друга лишь кровные братья или сестры. В нем присутствует некий симбиотический элемент. Обе рассчитывают на эту взаимозависимость, нуждаются в ней. На день рождения они из года в год посылают одна другой любовно завернутое мертвое растение. Мама держит свои на так называемой «Стене смертников» в саду.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.