Как убить свою семью - Белла Маки Страница 10

class="p1">Свет фар. Машина то появляется, то исчезает из виду, когда поворачивает в мою сторону. У меня пара минут. Завожу «Хаммер», как будто эту громадину нужно лишний раз уговаривать, и еду, вцепившись в руль. Их автомобиль появляется в поле зрения — они медлительны и осторожны. Резко выкручиваю руль и ускоряюсь к ним, заметив, как рот Кэтлин принимает форму идеальной буквы «О», прежде чем та закрывает лицо, и свет ослепляет меня. Удар от маневра заставляет «Хаммер» развернуться, и я быстро торможу. Машина чуть ли не подпрыгивает от такого управления, будто раздраженная тем, что ее прервали. Потираю голову и смотрю вверх. Замечаю только дорожную пыль и огромную дырку в кустах на склоне утеса.

Останавливаюсь, сворачиваю на другую сторону дороги и выключаю фары. У меня есть немного времени, прежде чем я должна вернуться, оставить тачку Амира у клуба, забрать свою арендованную машину и поехать в аэропорт. Хватаю фонарик и неуверенно натягиваю латексные перчатки, заламывая часть большого пальца на левой руке. Спички и флакончик духов лежат у меня в кармане. Я перехожу дорогу и наклоняюсь над краем обрыва. Мои кеды явно не предназначены для таких испытаний, и нельзя разглядеть, как далеко укатилась машина, пока свет фонарика не выхватывает ее метрах в пятнадцати — в кустах, днищем вверх.

Мне действительно нужно возвращаться, добраться до аэропорта, оставив место преступления без улик. Что бы ни случилось, я смогу избежать ответственности. Но разве было бы весело, если б мои бабушка и дедушка умерли, так и не узнав, какую роль я сыграла во всем этом? На самом деле это всего лишь тщеславие, а я дилетант в искусстве убийства — в следующий раз не позволю себе такой слабости.

Спускаюсь со скалы, держась за кустарники и низко пригибаясь, чтобы не провалиться в темноту. Подхожу к машине. Трудно сказать, что там внутри. Похоже, двери завалены ветками. Я приближаюсь со стороны водителя, поворачиваю голову и свечу фонариком в стекло. Джереми подвешен, его голова висит над ремнем безопасности. Он выглядит невредимым: просто без сознания и вверх тормашками. Кэтлин явно мертва. Не нужно быть судмедэкспертом, чтобы знать — голова живого человека должна быть прикреплена к телу. Ветка дерева любезно устранила это условие.

Дергаю дверь Джереми, но ничего не происходит. Поэтому я пытаюсь открыть заднюю. Теперь можно просунуть голову как раз за дедушкой. Провожу рукой по его надменному, худому и кровоточащему лицу, прислушиваясь к старческому прерывистому дыханию. Приближаюсь, насколько возможно, но дело не из простых — все-таки он висит вверх ногами. Извиваюсь подобно змее и шепчу его имя. Глаза деда приоткрываются, и он всхлипывает, когда я начинаю говорить.

— Кэтлин умерла, Джереми. Мне так жаль. Вряд ли ты выкарабкаешься, но ты не один. Узнаешь меня? Я Грейс — твоя внучка. Дочь Саймона.

Он немного подергивается.

— Да, ребенок Мари, — продолжаю я. — Мне так жаль, что мы никогда не встречались до… сегодняшней трагедии. Но ты ведь сам позаботился об этом, правильно? Ты не хотел, чтобы я была частью твоей семьи. Все в порядке, Джереми, на самом деле, я не думаю, что мы бы поладили. Но это было не по-доброму, не так ли? Поэтому, боюсь, теперь тебе придется покинуть этот мир. Не из-за меня, а из-за моей мамы. Семья превыше всего — знаю, ты это понимаешь. А лучшая часть в том, что дело не только в тебе и твоей женушке, Джереми.

Достав флакон с духами, я поворачиваю его голову к себе так нежно, как только могу, и смотрю в единственный серый глаз.

— Я собираюсь убить всю твою семью.

Говоря это, дергаю его за галстук, и тот развязывается. Аккуратно сворачиваю его и засовываю в карман. Вот он, мой испанский сувенирчик. Затем я открываю флакон и чиркаю спичкой.

Глава вторая

Охранники стучат в наши камеры в восемь утра, прежде чем отдать завтрак на подносе и уйти. Разумеется, это не яйца пашот и свежий кофе. Нам дают чай в пакетиках, молоко и два ломтика дешевого белого хлеба. Я даже отложила кусочек в прошлом месяце, просто чтобы посмотреть, что с ним будет. Как оказалось — ничего. Он слегка сморщился по краям, но в остальном не изменился, и это пугало. Это напомнило мне историю, которую нам рассказывали в школе: беднякам в девятнадцатом веке продавали хлеб, приготовленный из мела и других напиханных туда несъедобных ингредиентов. Тюрьмы сейчас управляются частными компаниями со смешными вымышленными названиями, которые по задумке должны звучать угрожающе. Вот кто был бы в восторге от мелового хлеба и проклял бы день, когда ввели стандарты питания. Так уж получилось, здесь мне не особо хочется есть. Тюремную диету можно продать тем самовлюбленным инста-дивам, которые рекламируют средства для cнижения аппетита и витамины сомнительного качества. Просто ешьте тесто три раза в день, а остатки обменивайте на сигареты, и ваш спортивный костюм скоро будет с вас сваливаться.

Келли спрашивает, не хочу ли я о чем-нибудь поговорить. Она склоняет голову в сочувствующем жесте, или мне кажется? Моя последняя апелляция должна быть подана со дня на день, она об этом знает. Похоже, ее групповая терапия убедила ее в том, что у нее блестящее будущее в области психологии. Мне приходится подавить желание объяснить ей, что даже лучший терапевт с Харли-стрит[17] не поможет, так что «достучаться до моего внутреннего ребенка» и «исправить все, что со мной не так» у нее не выйдет. Во-первых, Келли идиотка. Во-вторых, я считаю разговоры по душам переоцененной практикой. Как говорила моя мама: «Не ной, не поясняй». Однако она умерла слишком рано и оставила меня мстить за причиненное ей зло. И вот я здесь. В целом немного пожаловаться было бы не так уж и плохо.

Келли понимает мой намек и уходит тренироваться на ком-то другом, а я устраиваюсь на койке, чтобы начать записывать свою историю. У меня не так много времени, если я хочу рассказать ее целиком — исход моей апелляции будет известен в ближайшее время, по словам моего адвоката с вытянутым лицом. Он постоянно приходит в шикарных костюмах, сшитых на заказ, но все впечатление портится кричащими лоферами. Наверняка он считает это изюминкой, но мне его обувь шлет сигнал — у него нет вкуса. Возможно, молоденькая вторая жена купила их в надежде сделать из мужа хипстера. Зря она. Нелепое самолюбие — не та черта, которую я хотела бы видеть в адвокате, пытающемся