Вианн - Джоанн Харрис Страница 31

– Я знаю, тебе нужно подумать, – сказал Луи, увидев выражение моего лица. – Все в порядке. Думай сколько нужно. А пока я попросил своего друга… врача… зайти и осмотреть тебя. Он хороший человек и неболтливый. Он убедится, что с тобой и ребенком все в порядке.

– Это очень мило с твоей стороны. Но я…

– Ничего не говори, – перебил он. – Просто поразмысли над этим. Иди позавтракай. Круассаны совсем свежие. Только оставь мне чашку своего шоколада.

5

10 октября 1993 года

Я не хотела завтракать. Не больше, чем оставаться в La Bonne Mère и выслушивать планы Луи на будущее. Конечно, я рада за Луи. Я хотела, чтобы он справился с горем и нашел свое собственное будущее. Но я не стану его частью. И мой ребенок не заменит Эдмона. Теперь я понимаю, как беспечна была, позволив Луи привязаться ко мне. Я должна была сообразить раньше, понимая, что его опека скоро распространится на мое дитя. Но я была слишком поглощена собственными открытиями – историей Марго, ее рецептами, своими экспериментами с шоколадом, – и не заметила, как сгущаются тучи. Теперь передо мной стоит новая проблема; и мне неведомо решение, которое никому не причинит боли.

Вот почему мы никогда не задерживаемся надолго, – шепчет голос матери с Холма, где Добрая Мать, окутанная плащом из дождевых облаков, взирает на Марсель. – Вот почему мы ни к кому не привязываемся; вот почему уходим со сменой времен года. Лето давно закончилось, Виан. Пора нам поступить, как всегда.

Внезапно мне захотелось поговорить с Ги. Сидеть в chocolaterie, вдыхать аромат жарящихся какао-бобов, слушать гул конш-машины и наслаждаться его историями. Ги всегда понимал мое стремление к независимости. Он не преследовал меня и выражал лишь мимолетный интерес к моей беременности. Не то что бы я сейчас нуждалась в его помощи, но в шоколадном магазине мне всегда становилось легче на душе. И я отправилась на Але-дю-Пьё, где обнаружила, что Махмед вычерпывает мусор из переполненной канавы. Его волосы растрепались, лицо было забрызгано грязью, он выглядел раздраженным и усталым.

– Проклятый магазин. Проклятая работа. Ни конца, ни края, – приговаривал он, сгребая лопатой стопку мокрой бумаги, соломы и тряпок в мусорный мешок. – Только решишь, что почти закончил, как возникает новая проблема. То канаву затопит. То крыша потечет. То в стене конский волос, господи помилуй.

Он умолк и пнул кусок мокрой древесной плиты, который от удара разлетелся крошевом по переулку.

– Черт. Черт!

– Ты занят, – сказала я. – Ги дома?

Он покачал головой.

– Он в Тулузе. Со своей семьей.

– Вот как.

Меня удивило собственное разочарование.

– А когда он вернется?

Он пожал плечами.

– Не знаю. Через неделю, наверное.

– Ясно.

И снова укол разочарования. Через неделю меня здесь не будет. Я не смогу с ним попрощаться. Хотя мы никогда не прощаемся. Мы просто уходим со сменой времен года.

Махмед, видимо, заметил выражение моего лица.

– С тобой все в порядке? – спросил он. – Давай я сварю тебе кофе.

Он заметил мою нерешительность.

– Заходи. Честное слово, я только рад буду отвлечься.

Я прошла за ним в шоколадный магазин. Он уже начал принимать форму, появились прилавок, полки вдоль стены и плексигласовая перегородка между торговым залом и мастерской, чтобы покупатели могли разглядывать конш-машину, формы, конвейерную ленту и другие атрибуты ремесла. Стены выкрашены в элегантный оттенок охры с размашистыми красными и коричневыми узорами, которые должны изображать стручки какао. У двери стоит кофемашина, которая уже выглядит изрядно потрепанной. Махмед сварил себе эспрессо и вопросительно посмотрел на меня.

– Не надо, – отказалась я. – Меня сейчас тошнит от одного запаха кофе.

Махмед смутился.

– Конечно, – сказал он. – У моей сестры было так же. Я сейчас…

Он скрылся в подсобке и через несколько минут вернулся с чайником и двумя маленькими чашками.

– Это чай с кардамоном, – пояснил он. – Моя мать готовила такой.

– А как же шоколад?

Я хотела пошутить, но вышло довольно грустно. Он усмехнулся широкой, открытой улыбкой и стал похож на мальчишку, несмотря на седеющие волосы.

– Иногда хочется чего-то другого, правда? Честно говоря, Ги любит шоколад намного больше, чем я, но… что тут скажешь? Это его страсть.

Он налил две чашки чая с кардамоном. Горячего, сливочного, вкусного.

– Так его семья в Тулузе?

Он кивнул.

– Он редко с ними видится. Его отец – старший партнер в юридической фирме в городе. Наверное, Ги должен был пойти по его стопам. Вот почему ему тяжело навещать родных. Думаю, они в нем разочаровались.

Я удивилась.

– Ги? Юрист?

Я попыталась представить, как Ги изучает право. Но на ум пришел только тот день, когда мы с ним познакомились; расхристанный, в гавайской рубашке и ветхой соломенной шляпе, глаза горят весельем и соблазнами дальних стран. Я посмотрела на Махмеда, предположив, что он шутит, но его лицо было почти грустным, а кривая улыбка – горькой.

– Ты даже не представляешь, как тебе повезло – не иметь семьи. От тебя никто ничего не ждет. Ты не…

Он заметил выражение моего лица.

– О нет! Вианн, прости, ради бога. Я знаю, что ты потеряла мать.

– Все в порядке, – заверила я. – Я знаю, что ты не хотел. А как насчет твоей семьи? Ты с ними видишься?

– Мои родители всем говорят, что я умер.

Снова эта кривая улыбка.

– Это проще, чем рассказывать, что я сбежал от невесты, которую они мне нашли. Проще, чем говорить… – он осекся. – Проще.

Я отпила еще немного чая. Завитки ароматного пара поднимались в воздух, словно лепестки.

Что с тобой произошло?

Посмотри и увидишь. Все равно тебе пора уходить.

Я вдыхаю ароматный пар. Он пахнет розами и горькой гвоздикой. Глядя сквозь пар, я вижу расклад Таро, который преследует меня с самого первого дня. Отшельник. Шут. Колесница. Перемена. Шестерка Мечей. Четверка Кубков. И Влюбленные, вновь переплетенные.

– Понимаешь. Сын – единственный сын – должен представлять семью. Хранить традиции. Растить детей. Придерживаться курса. Девушки могут делать что захотят. Но мужчины… они делают то, что должны.

– Только дочери следуют за ветром.

Он явно удивился.

– Что это значит?

Я пожала плечами.

– Моя мать так говорила.

Погода снова переменилась, омытое дождем небо просияло голубизной.

– Мне пора назад в La Bonne Mère.