Как убить свою семью - Белла Маки Страница 46

каждый день. Я бегала, чтобы избавиться от ярости, избавиться от своих навязчивых мыслей, избавиться от любых мрачных настроений и, давайте будем честны, поддерживать форму. Женщины здесь не слишком обеспокоены последним пунктом (о чем свидетельствует их необъяснимое рвение к чили кон карне). Они, похоже, думают, будто ярость закаляет их характер (о чем свидетельствуют регулярные драки в пять часов вечера). Видимо, именно в это время каждый день они понимают, что находятся в карцере. Будто до этого они занимались повседневными делами и собирались пойти домой, чтобы плюхнуться на диван перед телевизором, а потом до них дошло — пути домой нет. День сурка. И никто никогда не учится на собственном опыте. Вот когда стены действительно давят.

Я не могу бегать, так как отказываюсь нарезать крошечные круги на спортивной площадке, как жалкий хомяк, поэтому делаю берпи, приседания, прыжки с разведением рук, упражнения с гантелями — все что угодно, чтобы заставить мое сердце биться быстрее. Все что угодно, лишь бы вымотаться настолько, чтобы уснуть под храп Келли. Одного часа упражнений в день мне недостаточно. Нужно еще два для сохранения здравого рассудка. Я поддерживаю режим в своей камере, когда Келли уходит на занятия. Оскар Уайльд не производит на меня впечатления человека, который проводил большую часть времени, размышляя, как накачать пресс, но я не стыжусь стремления тренироваться. Мои руки, когда-то жилистые и подтянутые от йоги, набирают массу. Ноги, раньше стройные от бега, но без особых мышц, теперь кажутся тяжелыми и свинцовыми — больше не дрожат. Женственная мягкость исчезает. И мне это нравится. Это не та чушь от инста-моделей, вроде «сильная, а не тощая», — прикрытие для пищевого расстройства и одержимости тренировками, русская матрешка неврозов. У меня усиливается ощущение, будто я становлюсь твердой, неуязвимой, способной причинить кому-то боль не только своим умом, но и телом. Мужчины, должно быть, чувствуют это с рождения. Если б я знала, как использовать физическую силу, чтобы уничтожить свою семью, пошла бы я другим путем? Было бы это проще или полезнее?

Кроме этого, я хожу на обязательные сеансы терапии. Я терплю Келли и ее приспешниц как могу. И в эти последние несколько дней пишу. Может быть, нас не избивали охранники или не морили голодом до полусмерти (хотя тут я бы поспорила — еда из столовки делает преднамеренное голодание самым приемлемым вариантом), но я не уверена, что Оскар Уайльд страдал сильнее, чем я сейчас: с такой сокамерницей, как Келли, вынужденная заниматься гончарным мастерством, говорить о травмах с группкой плачущих женщин в кроксах и сидеть в камере часами, пока люди вокруг кричат и стонут, потому что правительственные сокращения означают, что у нас недостаточно охранников.

В целом, несмотря на популярность различных телешоу о тюрьме в последние годы, которые описывают невероятно насыщенную жизнь в заключении, мое пребывание здесь отупляло. Конечно, бывают лесбийские свидания, иногда случаются драки, но в основном это часы лежания в одиночестве, отсчет времени десятиминутными отрезками, неделями, месяцами или в некоторых случаях годами. В какой-то момент можно перестать считать. Но я не могу. Остановить отсчет — все равно что добровольно застрять здесь надолго.

Несмотря на все это, никто не сравнит мою работу с De Profundis. Во-первых, я не мужчина, и уж точно не настолько безумна, чтобы считать себя умнее всех. Я не пишу глупых любовных писем из своей камеры. Не познаю больших истин. Но и не выйду сломленной. Я буду продолжать жить и процветать, и этот период не оставит на мне никаких следов.

Более того, у меня есть еще одно преимущество перед Уайльдом. Несмотря на то что все, написанное им о тюрьме, считается самым глубокомысленным примером жанра, он проводил большую часть времени в отчаянии из-за человека, который причинил ему зло. О лорде Дугласе говорили, что он избалован, высокомерен и безразличен к чувствам других. Он оставлял любовные письма Уайльда в одежде, которую дарил мужчинам по вызову. Он опроверг их отношения и осудил Уайльда после его смерти. Дуглас — совсем как мой отец. Очаровательный, высокомерный, центр вселенной. На мгновение озаряет тебя светом и заставляет гоняться за этим искусственным теплом всю оставшуюся жизнь. Это разрушает тебя, а на нем не оставляет и следа. Но я рано это узнала. А Уайльд нет. Возможно, он мог бы чему-то научиться у меня. Никогда не стремитесь к свету, которым мужчины озаряют вас на мгновение. Погасите его.

* * *

Сегодня я позавтракала, убралась на кухне, а затем отправилась на встречу с Келли и ее подругой Нико. Мне не хотелось, но Келли обещала купить сигареты в ларьке, а курение — лучшее, чем можно себя занять. На воле это почти всегда осуждается, но здесь сигареты — эффективный способ завести друзей, подлизаться и избавиться от тюремной скукотищи. Поэтому я сидела с ними и пила еле теплый чай. Нико предложила нам то, что она называла тортом. Все, что там было, — это корж, корж, корж и слой джема. Все коричневое. Странно чувствовать, как мой мозг отключается от происходящего и сосредотачивается на мыслях о еде, которую я хотела бы съесть, одежде, которую я хотела бы носить. Я хочу тарелку пасты из ресторана «Ла Бандита», хочу надеть костюм из дышащей ткани, которая нежно касается моего тела, а не заставляет беспокоиться о том, нет ли поблизости открытого огня. Я думаю о ваннах по меньшей мере десять раз в день и чувствую, как нарастает тревога — мои пальцы царапают ключицы, — даже когда я стараюсь контролировать мысли. Но я все равно цепляюсь за прошлое, а этого делать нельзя. Я не могу дать слабину. На свободе у меня не будет времени на адаптацию. Я хочу немедленно взяться за дело, а не пытаться привести свой мозг в норму.

Нико слушать легче, чем Келли, — она не говорит в нос. Нико тоже сидит из-за кое-чего интересного — в прошлом году она убила абьюзера своей матери молотком. Я никогда не спрашивала ее об этом напрямую, лучше не поднимать вопрос о чьем-то преступлении, пока они сами не расскажут, но она часто упоминает об этом. С гордостью рассказывает, как ее мама ходит на консультации и учится на психолога. Нико звонит ей два раза в неделю и часто тихо плачет, слушая ее. Мне нравится Нико. Я бы не стала сближаться с ней за пределами тюрьмы — она слишком сломленная, и взгляд у нее дикий, — но я уважаю то, что она сделала для своей