По зову сердца - Петр Григорьевич Куракин Страница 6

— Так я, хозяин... От зари до зари... За что только...

— А ты что, и память пропил? Жрешь каждый день? А спишь? Хочешь, чтоб задарма все было? А еще матерьялу сколько портишь. Вчера две дубовых доски загубил. Забываешь, золотая рота.

— Так неужто так много. Сколько ты на меня пишешь, — путался в словах неграмотный Софрон.

— А доски-то, олух, дубовые! Опять же купить и привезти их надо — обратно расход. Ты вот работай лучше, старайся и не пей. Бог, он трудолюбие любит.

— Так я ж стараюсь.

— Вот-вот я и говорю. Трудись — и воздаст господь за труды.

Поговорив с Софроном, Таракан подошел к Алексею, и тот заранее съежился, словно стараясь провалиться куда-нибудь на то время, пока хозяин в мастерской. Не подошел он только к Тихону, наученный им на всю жизнь.

Однажды Таракан, настроенный особенно люто, задел Тихона.

— Работаешь, каторжник?

— Работаю, хозяин, — бойко ответил тот.

— Разор мне один от твоей работы. Поворачиваешься, ровно сам покойник.

Тихон усмехнулся.

— А ты, хозяин, не откусывай больше того, что можешь проглотить.

— Ты как это... ты... — взвизгнул Таракан.

— Да так вот. — Тихон говорил спокойно, продолжая строгать доску. — Скряге все, что собаке сено. Да не визжи ты, как поросенок недорезанный.

В мастерской все замерли, а оторопевший Таракан поднял кулаки и завизжал пуще прежнего:

— Ты... мне? Хозяину? Да я...

Отложив рубанок в сторону, Тихон медленно взял топор и, подкидывая его на руке, сказал зло и тихо:

— Ушел бы ты отсюда, хозяин. Неровен час — и топор с топорища слететь может.

Таракан, настороженно глядя на Тихона, попятился к двери и выбежал. Ему даже в голову не пришло, что его испуг может обернуться против него самого в глазах того же Софрона, — так напугал его Тихон.

Теперь Таракан получил еще одну возможность всласть поиздеваться — на этот раз над Артемкой. Если у рабочих были нары и получка, то Артемка был всего этого лишен, — обещанные три рубля шли в счет харчей. Спал он тут же, в мастерской, на куче стружек, покрытых куском мешковины.

Поначалу ему было страшно ложиться в мастерской. Таракан пуще всего на свете боялся воров. Он оставлял на ночь открытыми двери в магазин, и Артемке были видны стоявшие в нем гробы.

Особенно пугал мальчика один гроб — массивный, дубовый, на ножках, похожих на лапы какого-то непонятного зверя. Гроб был украшен крестами и херувимами из накладного серебра; при свете луны он казался Артемке невиданным живым существом, которое вот-вот приподнимется и поползет на своих кривых лапах по магазину. Но через несколько дней Артемка освоился, и магазин ночью уже не пугал его, как прежде, а покойники казались менее страшными, чем злой Таракан.

В конце лета Софрон снова запил. Он не работал уже неделю, напивался с утра и замертво валился на нары. Во сне он бредил, вскакивал и, дико озираясь, пытался куда-то бежать. Тихон легко, как ребенка, укладывал его снова на нары.

В один из вечеров, когда Софрон уже спал, а рабочие и хозяева ужинали, Таракан, подняв на Тихона хитрые, заблестевшие глаза, проговорил:

— Вот ведь до всего наука додумалась. А вот отучить пить человека не научились. А?

— Так ведь кто захочет, — хмыкнул Тихон.

— Я вот и захочу, к примеру, — насупился Таракан. — Ты думаешь, мне от Софронова питья радость? Горе одно. Вон который день только водку хлебает, а дело стоит. Я вот, когда в Широково у сестры Мелитины был, к тетке Авдохе зашел посоветоваться. Знаете, что она мне сказала: «Ты, говорит, пьяного напугай как-нибудь пострашнее, он с перепугу-то и бросит пить». Испугать надо Софрона, вот что.

Все замолчали, словно обдумывая совет тетки Авдохи; и вдруг Таракан, ни на кого не глядя, захихикал, и Артемке стало жутко.

— А вот мы его в гроб положим да вроде похорон сотворим. То-то перепугается, каналья!

Ночью Артемка долго не мог уснуть. Ему представлялся весь ужас, который должен испытать Софрон, оказавшись в гробу. Предупредить его было невозможно: спал он вместе с другими рабочими. Спал крепко — не добудиться. Так ничего и не придумав, Артемка уснул, а наутро Таракан отослал его в магазин:

— Посиди, подежурь. Если покупатель придет, кликнешь.

Артемка понял, чем будет занят хозяин. Из магазина он мог наблюдать, как в мастерской освободили два верстака и на них поставили некрашеный сосновый гроб. Еле сдерживавшие смех Тихон и Таракан, которым помогали еще двое рабочих, приволокли пьяного Софрона, закутанного в саван. Уложить его в гроб оказалось делом минутным, и Софрон, желтоликий, действительно похожий на покойника, лежал чин по чину, скрестив на груди руки, в которые была всунута свечка.

В мастерской душно и печально запахло ладаном. Таракан, раскрыв псалтырь, начал читать заунывным голосом. Аксинья, стонавшая от хохота, примостилась в ногах «покойника», чтобы лучше видеть его испуг, когда он очнется.

И вот Софрон заворочался, зашевелил губами. Таракан начал читать громче. Софрон открыл глаза, мутным и долгим взглядом посмотрел на потолок и стал испуганно озираться по сторонам.

Аксинья, изобразив страх от пробуждения «покойника», взвизгнула и выбежала. Таракан уронил псалтырь и бросился за ней. Тихон и Алексей попятились к двери, сшибая специально поставленные на полу жестянки и ящики с инструментами.

Наконец до сознания Софрона дошло, что он «умер» и что сейчас его отпевали. Сидя в гробу, плохо соображая с похмелья, он оглядывал иконы, лампады, горящие возле них, и вдруг вскочил. Путаясь в саване, он грохнулся на пол, тяжело поднялся и, истошно крича, бросился к дверям. Когда в мастерской показался хихикающий Таракан, гроб валялся на полу, а Софрона не было.

Артемка словно окаменел. Перекошенное от страха лицо Софрона потрясло его и, когда хозяин, довольный удавшейся «шуткой», крикнул Артемке: «Где покойник-то?» — Артемка не мог вымолвить ни слова и пальцем показал на дверь. В мастерскую ввалился громко смеющийся Тихон.

— Ой, тошнехонько! — стонал он. — Ой, не могу! Вот напугали-то! Пробежал мимо — да прямо в отхожее место. Не иначе как медвежья болезнь схватила со страху-то. Ой, не могу]

Пришла Аксинья, которую тоже душил смех. Алексей стоял в дверях, переминаясь с ноги на ногу, и улыбался как-то неуверенно, не зная, можно ли ему смеяться в присутствии хозяина. Наконец Таракан, вытирая слезы клетчатым платком,