Корнелия Функе - Рыцарь-призрак Страница 16

Замечательно! Но для меня Олд-Сарум был привлекателен кое-чем другим: от Эллы я знал, что там скончался Лонгспе.

Олд-Сарум – очень странное место. Бонопарт взбирался то на одну из скудных развалин, то на другую и рассказывал нам, что булыжники по левую руку от нас были когда-то кафедральным собором, а те, что по правую, – дворцом. Но все, что я видел, были скрюченные от ветра деревья, а также лысый холм, по которому туда-сюда среди развалившихся стен сновали туристы. Кроме того, я все время думал об Элле. Мы еще ни разу не ссорились. Ощущение гадкое.

Когда мы поднялись по лестнице, ведущей якобы в королевский дворец, я спросил Бонопарта, в каком из залов скончался Уильям Лонгспе. В ответ он только презрительно приподнял брови (так он делал всегда, когда не знал, что сказать) и вместо этого пустился в рассуждения о военных просчетах, допущенных Лонгспе в ранге командующего правым флангом английской армии в битве при Бувине[21]. Я сделал вид, будто слушаю его, но, пока мой взгляд блуждал по холмам, на которые задолго до этого смотрел также Уильям, передо мной опять возникли картины, увиденные его глазами, и я спросил себя, не о той ли битве толкует Бонопарт, которую пережил и я в образе Лонгспе.

По дороге обратно к автобусу ветер рвал нам волосы и одежду, словно исчезнувшие жители Олд-Сарума сплотились друг с другом, чтобы прогнать нас с их холма. Бонопарт отошел от меня и предпринял отчаянную попытку снова зачесать жидкие волосы на свою лысую голову.

– Ммм, мистер Бо… мистер Рифкин! – обратился я к нему, стараясь идти в такт с его короткими суетливыми шажками. – Знаете ли вы что-нибудь об убийце Лонгспе, об этом Хьюберте… ммм…

– Хьюберт… ммм… – повторил он с нескрываемым презрением, – Хьюберт де Бург, регент Англии, второй по могуществу человек после Иоанна Безземельного, короля Англии. Разумеется, кое-что мне о нем известно. И совершенно не доказано, что это он отравил Лонгспе.

– Это был он, совершенно точно, – парировал я. – Но это совсем не то, что я хотел узнать. – Слышали ли вы когда-нибудь о том, что он украл сердце Лонгспе?

В качестве ответа Бонопарт испустил только короткий и очень презрительный смешок.

– Сердце Уильяма Лонгспе похоронила Эла Солсберийская в аббатстве Лэкок, – ответил он, – в урне из серебра с гербом Солсбери. Поверь мне, Уайткрофт, у Хьюберта де Бурга были дела поважнее, чем воровать сердце человека второго сорта и к тому же внебрачного сына короля.

Я бы с удовольствием поведал ему, что я слышал на эту тему от самого Хьюберта де Бурга, но вместо этого я промычал только одно:

– Спасибо, мистер Рифкин. Действительно, очень интересно.

Я надеялся, что за его высказывание о Лонгспе ветер сдует последние скудные волосенки с его высокомерного черепа. Я злился на самого себя, что вообще обратился к нему с вопросом. Но кто же еще мог мне рассказать что-нибудь о сердце?

Когда мы возвратились в школу, я сразу же пошел искать Эллу, но в конце концов от одной девочки из ее класса я узнал, что она в школу не явилась. Хоть убей, не знаю, что понесло меня после этого в школьную часовню. В ангелов, которых в случае необходимости можно было бы призвать на помощь, я не верил, равно как и в святых, которые только и ждут, чтобы выручить одиннадцатилетку во время контрольной по истории или в какой иной кризисной ситуации. (Ангус верил в это свято. Перед каждой школьной контрольной он обращался к святому Ангусу МакНиссе[22].)

Нет, я думаю, что пошел в часовню только потому, что хотел немножко побыть один. Обычно там собиралось не так уж много народу, а я должен был поразмыслить: об Элле, о Лонгспе, о его краденом сердце. На Стуртона я больше мыслей не расточал. Да, знаю. Не слишком разумно. Теперь-то я тоже поумнел…

Как бы то ни было я уселся на одну из узких деревянных лавок и, разглядывая цветные витражи, ломал себе голову по поводу того, как же мне все-таки помочь Лонгспе и опять помириться с Эллой.

Львиная печать на моей ладони стала опять отчетливой, но едва я сказал себе, что это, пожалуй, долго не продлится, если я и впредь в качестве оруженосца буду столь же бесполезным, как вдруг я услыхал за спиной шорох.

Мальчика, стоявшего среди скамеек в трех рядах позади меня, я принял сначала за одного из моих соучеников, хотя старомодное платье, в которое он был одет, собственно, сразу должно было меня насторожить. Его лицо казалось мне почему-то знакомым. Я был совершенно уверен, что уже его видел. Стоило мне присмотреться к нему повнимательнее, как по мне пробежал тот же трепет, что и при виде холопов Стуртона у меня под окном. Однажды увидев призраков, ты видишь их чаще и чаще. Я думаю, они есть везде. Возможно, причиной тому, что нас порой так внезапно охватывают печаль или ярость, именно они. Наверное, любовь, страх, боль разрушаются не так легко, как стены и камни. Да, люди исчезают, как дворец и собор на холме в Олд-Саруме. Но что, если то, что им довелось пережить, остается? Как запах или как тень под деревом? Или как призрак…

Я повидал уже добрую дюжину привидений. Их видят только в том случае, если они сами этого хотят, и, по моим оценкам, для большинства из них я просто не бог весть как интересен. Но привидение, которое я так внезапно обнаружил у себя за спиной в школьной часовне, ожидало именно меня. Только меня. Мне это стало ясно, едва я его заметил. И пока оно ко мне приближалось, я даже вспомнил, откуда мне знакомо его лицо.

В коридоре перед школьной часовней висела картина с четырьмя хористами, все четверо чуть-чуть помладше меня. У второго слева, как я про себя все время отмечал, злость была просто на лбу написана. И это впечатление меня не обмануло.

Он остановился рядом со мной, и сквозь его пальто я мог различить лавки позади него. Я еще помню, как тогда подумал: «О нет, только не привидения!» Но, когда он поднял свою бледную ладонь и продемонстрировал мне львиную печать на ней, я больше вообще ни о чем не думал.

– А тебе-то зачем понадобилось его вызывать? – Голос его прозвучал так хрипло, словно он им не больно-то часто пользовался.

Я встал и отошел от лавки. Он был меньше меня ростом, но после моего опыта со Стуртоном настоящего страха перед ним я не испытывал.

– О ком ты говоришь? – спросил я, хотя ответ мне был, естественно, наперед известен, и я даже подумал: «Йон, ты постепенно приобретаешь навык в разговорах с привидениями».

Мой собеседник насмешливо скривил рот. Сквозь его лицо я мог так же свободно смотреть, как сквозь изношенную ткань.

– Не прикидывайся дурачком. Готов поспорить на мое место в аду, он потребовал от тебя то же самое вознаграждение. Ведь так?

Он захохотал. Звучало это довольно-таки гнусно, а лицо его при этом почти что рассеялось.

– Пусти! – сказал я и стал протискиваться мимо него, но он тотчас же опять встал передо мной.

– Куда это ты собрался? Ну, сознайся. Тебя он тоже просил сходить за его сердцем. Святой Уильям! – Его лицо так искривилось, что больше походило на кошачью морду, чем на лицо мальчика. – Я вызвал его, чтобы он защитил меня от одного из моих учителей. Я был жертвой вечных побоев и слышал о рыцаре, покоящемся в соборе и поклявшемся защищать слабых и все такое. – Он обнажил зубы, как это делал Стуртон. – О да, он мне помог. Мой учитель, всхлипывая, стоял перед ним на коленях, и больше ко мне не притронулся. Но потом я должен был искать его проклятое сердце. А найдя его, что я с этого имел?

Сквозь его грудь мне были видны ряды лавок.

– Он убил меня! – прошипел он мне. – И с тобой поступит точно так же.

После этого он исчез.

А я стоял, уставившись на то место, где только что был он.

«Обманщик, – думал я, – грязный мертвый обманщик! Я надеюсь, Лонгспе проткнет твое черное сердце, как он это сделал с сердцем Стуртона».

Но вокруг меня, казалось, отовсюду раздавался шепот: «Он убил меня. Убил. Убил!»

Нет. Нет, этого не может быть!

– Вернись! – крикнул я, озираясь в пустой часовне. – Вернись, грязный обманщик!

– Уайткрофт?

Миссис Медник, школьная секретарша, стояла в дверях часовни. Все называли ее Медник-Бубенчик, хотя она совсем не была крохотулькой. Напротив, она едва помещалась за своим письменным столом. Но, если ты не знал, в какую тебе аудиторию, или тебе нужен был пластырь, ты шел к Медник-Бубенчик. Кроме того, ей было известно все о епископальном дворце.

– Миссис Медник… знаете ли вы что-нибудь о мальчиках там, снаружи, на картине? – спросил я.

Медник-Бубенчик повернулась в двери часовни и посмотрела на картину.

– Ах, об этих! Да, как же, как же, – сказала она. – Вот тот, самый правый, стал певцом в лондонской оперетте – у него была довольно дурная репутация, а второй слева – это хорист, он выпал из окна. Я все время пытаюсь отнестись к нему с сочувствием, но…

– Выпал из окна?

– Да. Он сломал себе шею. Тогда вроде бы ходили слухи, будто его кто-то столкнул. Но, по его словам, он был один, когда это случилось.