Дмитрий Емец - Карта Хаоса Страница 35

Сразу прояснились и внезапные его чихи, и опухшие чешущиеся глаза, и синеватые круги под ними. Не пыль, а пыльца. Не простуда, а аллергия.

– На другой-то день ты туда ездил? Ну, к дому? – спросил Корнелий.

Он поднес к носу рукав, спеша занюхать свежесть умытой природы чем-то комнатно-привычным.

Мошкин кивнул.

– Да. Два часа ждал у подъезда, но она так и не вышла. Можно было, конечно, поднапрячь какого-нибудь суккуба, он бы мигом вычислил, где она живет, но я не рискнул.

– И правильно сделал. Потом бы суккуб от тебя не отвязался. Тебе бы являлся в её облике, а ей в твоем. Суккубы, они такие штуки любят, – одобрил Корнелий.

– И что ты думаешь по этому поводу? Ты ведь что-то думаешь? – спросил Евгеша с надеждой.

– «Я думаю, что мечты – странная штука. Они могут всё. Всё зависит от их силы и постоянства», – процитировал Корнелий и уже от себя добавил: – Если же силы и постоянства нет, то мечта становится дряблой как нетренированное тело.

Как страж света, он способен был читать мысли. Не те суетные, мимопроходящие, но главные, доминантные, из которых и сплетена личность. Евгеша вздрогнул всем телом, будто кто-то подошел в темноте, зажал ему рот рукой и ткнул шилом, медленно погрузив его на всю глубину.

– Да. Так и есть, – обреченно произнес он.

Корнелию стало жаль его. Евгеша представился ему могучим великаном, которого кто-то по злому умыслу опутал обычными нитками, да так, что ни рвануться, ни дернуться. И вот великан лежит, смотрит на нитки, и обидно ему, и горько, и больно, да только что поделаешь? Можно, конечно, рвануться и нитки лопнут, но это будет больно, а к боли великан пока не готов.

– Хочешь я тебе помогу? – великодушно предложил Корнелий.

– Как?

– Да очень просто. Назови какое-нибудь время!

– Зачем?

– Назови! Ну там час дня, два часа и так далее!

– Семь часов вечера! – сказал Мошкин, проявив некоторую самостоятельность.

– Прекрасно! Послезавтра ровно в семь вечера она будет ждать тебя на станции… м-м-м… «Красные Ворота» в центре зала. Ей будет казаться, что пригласил ее именно ты. Твоя задача не разрушить иллюзию – вот и всё.

– А почему на «Красных Воротах»? – удивился Евгеша.

– Потому что надо же проявить хоть какую-то оригинальность! У памятника Пушкина банально. Ночью на кладбище… фрр… слишком готично. Готика надоела уже всем и давно.

– А если на «Тверской»?

– Ну уж нет! – заупрямился Корнелий. – На «Тверской» и «Маяковской» встречаются безнадежно пошлые люди, страдающие параллельно с банальностью географическим кретинизмом и незнанием Москвы. Я вот, например.

Когда они вернулись с сумками и чемоданом, Эссиорх стоял у окна с бритвой и за отсутствием зеркала брился с помощью цифрового аппарата. Щелкал, проверял, где остались островки щетины и убирал. Нормальное зеркало не так давно разбил Корнелий, когда, развоевавшись, сам себя вызвал на «шесть и по хлопку!» Который из двух Корнелиев победил – неясно, но зеркало проиграло в любом случае.

– Хочешь я тебя побрею? – предложила Улита, огорченная, что ей не удалось выбросить ботинки, в которые Эссиорх вцепился мертвой хваткой.

Хранитель отказался.

– Боишься доверить мне бритву? Она безопасная. Такой белую мышь в две недели не зарежешь, – успокоила его ведьма и, поразмыслив, деловито добавила: – Хотя, можно, конечно, попытаться.

Однако, как выяснилось, резать бритвой белых мышей не входило в жизненную программу Эссиорха.

– Не в том дело, – ответил он уклончиво. – В таком ответственном деле, как мужское бритье, женщинам нельзя доверять в принципе. У них для этого слишком подвижная психика и слишком большая тяга к экспериментам над своей и чужой внешностью. Оставишь еще какой-нибудь островок на подбородке. Не хочу, чтобы Кареглазов дразнил меня Арамисом.

Улиту это не напугало.

– Не комплексуй ты! Мода бегает по кругу и никогда из него не убежит. Если хочешь одеваться с опережением на месяц – надень брюки своей мамы, в которых она сдавала первую в жизни сессию. На год – вытащи из шкафа платье своей бабушки, сдуй с него окуклившуюся моль и добавь какой-нибудь легкомысленный шарфик.

Перспектива сдувать моль неприятно напрягла Эссиорха.

– Можно я не буду надевать платье моей бабушки? – спросил он мягко.

– Да запросто! – разрешила Улита.

Она уже потеряла к бритью интерес. Ее уже грыз голод, а инспекция холодильника принесла самые неутешительные результаты.

– На твоем месте я бы его вообще выключила! – сказала Улита, досадуя. – Чего заставлять бедное белое животное морозить, если внутри у него ничего нет?

– Как это ничего? Там было молоко и масло! – возмутился Эссиорх.

– И где они сейчас?

– В настоящий момент они дружат, – сказал хранитель, похлопав себя по животу.

– Они пусть дружат, а я с тобой не дружу! Эй ты, сбегай купи нормальной колбасы! – приказала Улита Чимоданову, сообразив, что применять магию сейчас, когда резиденция мрака разрушена и Арей в бегах, будет глупо и неосторожно.

– Нормальную? Хочешь сказать, что раньше я покупал психованную? Назло никуда не пойду! – возмутился Петруччо.

В результате за колбасой послали безотказного Мошкина. Из окна было видно, как он прыгает по доскам и кирпичам, переправляясь через ставший рекой тротуар.

Деловая Ната уже отправилась в соседнюю комнату и разбирала чемодан, спеша занять побольше вешалок в шкафу. Она уже предчувствовала, что им предстоит здесь зависнуть.

Собственность – понятие относительное. Воробей настолько же позволяет тебе сидеть под своим деревом, насколько ты позволяешь ему летать и прыгать по своему участку, на котором это дерево растет. И неизвестно еще, кто кому делает большее одолжение.

Светлые стражи это прекрасно понимают, поэтому вселение Наты, Улиты и Чимоданова в трехкомнатную квартиру, где уже жили Корнелий и Эссиорх, произошло легко и естественно, без обострения берложных инстинктов. Один только Чимоданов грубо отвоевал себе отдельный угол, отгороженный от остальной комнаты легкой декоративной перегородкой. Угрожая боевым топором, он перетащил туда два стула, кухонный стол и тотчас что-то поджег. Мошкин, поселенный вместе с Чимодановым, трагически вздохнул и мучительно задумался на размытую тему.

Улита с Натой были водворены в среднюю комнату – с двумя большими окнами и книжным шкафом, где, кроме них, уже жил дряхлый пенсионный мотоцикл «Восход», который Эссиорху отдал один его приятель, женившийся на дочери военного.

– У них теперь в квартире идеальный порядок! Все блестит, полировка сияет. Годовалый ребенок раскормлен до состояния взрослого прапорщика. Яйца варятся ровно пять минут. Если четыре минуты – это недоработка. Если шесть – катастрофа. С байкерством, бедняге, конечно, пришлось завязать. Ему дали на это двадцать три часа сорок две минуты, – задумчиво сказал Эссиорх.

На «Восходе» он не ездил, но и избавляться от него было жаль.

Закончив разбирать вещи, Ната наведалась в ванную и мимоходом помыла голову. Голову Вихрова мыла всегда молниеносно, тратя на это не больше эмоциональных усилий, чем на чистку зубов.

– Стражи света как младенцы! Они пользуются детским шампунем! – сообщила она, вернувшись.

Улита хихикнула и даже сбегала посмотреть.

– Ты права! На нем даже написано: «не щиплет глазки»! – умилилась она, возвращаясь. – Только знаешь, небось, как всё было? Эссиорх обычно приходит в магазин и бубнит по списку: «Шампунь – один. Паста – одна. Порошок – один. Мыло – три». Марки он принципиально не запоминает и даже не разрешает их при нем произносить.

– А это еще почему?

– Он говорит, что потребительство заразнее гриппа. Грипп – сомнительное удовольствие на две недели, а потребительство – на всю жизнь.

Вихрова пару раз обошла мотоцикл и пришла к выводу, что, если между рулем и батареей натянуть веревку, его вполне можно использовать для сушки белья. Закончив на этом хозяйственные размышления, Ната рухнула на диван и принялась ныть, что у нее устали ножки и она умирает.

– Если тебе нечего делать – почитай что-нибудь, – с досадой сказала Улита, дергая подбородком в сторону книжного шкафа.

Она стояла у окна и озабоченно размышляла, где сейчас Арей. Однако оказалось, что скучающей Нате было не настолько нечего делать, чтобы открывать книгу.

– Я не люблю читать. Мне интереснее жить. В сущности, вся литература – это сплошное «Жил-был Вася». Только очень умными буквами! – заявила она.

Книги, продолжала Вихрова просто и логично, это разговор с мертвецами. Ведь большая часть писателей уже мертва, не так ли? Вот пусть те, у кого есть время и желание, беседуют со своими мертвецами сами, если им так хочется. У нее, Наты, такого желания нет.

Пока Ната рассуждала, а Чимоданов развлекал свое величество бытовыми поджогами, Корнелий вышел на балкон и стал смотреть по сторонам. Внизу листом молодой сирени дрожал свежеумытый город. Казалось, если напрячь слух, можно услышать, как жадно и быстро растет трава, решительно раздвигая тонкими зелеными пальцами землю.