Вячеслав Кабанов - Всё тот же сон Страница 104

Старая дедова гитара стояла, как висела, но вся — насквозь — растрескалась и умерла.

Когда я вернулся из армии, Юра уже вовсю играл на собственной гитаре, перебирая струны чуткими, животворящими пальцами… Но всё же первой гитарой Коваля (хотя с игрой и на оборотной её стороне) была гитара деда моего Бориса.

Его последняя гитара

Когда «Недопёсок» Коваля перевели («Polarfuchs Napoleon III») и напечатали западные немцы (Германия тогда ещё состояла из двух непримиримых государств), они пригласили Юру по этому поводу к ним приехать. По счастью, Юрке это удалось. Минуя грабительский ВААП, он получил в Германии приличные деньги. Купил маме зонтик, что-то дочери Юльке, а потом, вернувшись в Москву, догадался, что самый верный путь немыслимых и долгих наслаждений он изберёт, относя по мере надобности немецкие марки (а может быть, переведя их в чеки, боны или сертификаты?) в магазин «Берёзка» и вынося оттуда различнейшие ромы, виски и джины…

Но это потом, а всё же главные деньги Юра оставил на укрепление капиталистического строя Германии. Он там купил себе гитару.

Это была испанская — чудесная, но не самая дорогая гитара. На самую дорогую у него не хватило. Но когда в музыкальном магазине Штудгарта Коваль испробовал гитару за шесть тысяч западногерманских марок и сказал, что её ПОКУПАЕТ, сбежался весь персонал магазина, чтобы своими глазами увидеть загадочного, немыслимого русского, приобретающего за такие деньги не шубу, не брильянт и не автомобиль, а — о, майн гот! — гитару!

Я не понимал тогда (да и сейчас не очень), что такое шесть тысяч марок, но всё же догадался по сюжету о немыслимой солидности суммы. Но дело было не в деньгах.

Юра отворил большой тёмный футляр, но не извлёк испанскую гитару. Он дал мне возможность познать её в сравнении.

На своей повседневной гитаре Юра наиграл мне Пятый этюд Джульяни, это было красиво…

— А теперь послушай на испанской.

Я послушал и обомлел. Разница была, как между патефоном и стереопроигрывателем. Иного сравнения я тогда не смог подобрать. А Юра сказал:

— Я пока не могу извлечь из этой гитары все её возможности. Мне надобно ещё много работать. Но я сделаюсь её достоин.

Испытательный срок (Продолжение)

6 сентября 1965 г.

Я был не прав. Писать тебе — не удовольствие. Писать тебе — трудно. Это — растекаться мыслью по древу. Это — объять необъятное.

Если я всегда тебя помню, в каждой мелочи соразмеряюсь с твоим отношением, то КАК, сев за письмо, вспомнить, выстроить то бесчисленное множество мыслей, мыслишек, ощущений, реакций, которые хотелось бы передать. Мелочи заедают. Конечно, мелочи — это «тьфу»! Но ведь мы-то привыкли к ним — общим. Что видел во сне, как позавтракал, какой тип шёл по улице, что сказал Фридрих (встретил вчера на улице; а он ничего не сказал: две-три общих фразы) и пр., и пр. Был в мастерской у Коваля. Но это целый разговор, после напишу.

О любви писать не буду. «Уж я не мальчик…» Книги? Интересного много. Я писал. «Новые миры» не читаешь? В 7-м Лихоносов и Славич не понравились. Твардовский «О Бунине» — это да! Ещё в 4-м номере «Вопросов литературы» была статья Непомнящего «Двадцать строк» (о «Памятнике» Пушкина). Тогда этот номер сразу схватил Михал Михалыч, и мы с тобой его пропустили. Сейчас прочёл. Это здорово. Но! Мысль о том, что пятая строфа в соединении с «…восславил я свободу…» даёт синтез «Пророка» и «Поэт, не дорожи любовию народной…», «… Мы рождены для вдохновенья…» и пр. апологий «чистого» искусства, — мне эта мысль являлась в 1961 году, на 2-м курсе! И есть мои тезисы по этому поводу, набросанные для Мих. Мих. Ты видишь, как меня обходят!

В 8-м «Вопросов литературы» публикуют статью Цветаевой (Марины) 37-го года «Пушкин и Пугачёв».

Для неё Пугачёв — Вожатый, как появился в повести.

«Нужно сказать, что даже при втором, третьем, сотом чтении, когда я уже наизусть знала всё, что будет — и как всё будет, я неизменно, непрерывно разрывалась от страха, что вдруг Гринёв — Вожатому — вместо чая водки НЕ даст, заячьего тулупа НЕ даст, послушает дурака Савельича, а не себя, не меня. („Не меня“! Как это здорово!) И, Боже, какое облегчение, когда тулуп наконец вот уже который раз треснул на Вожатовых плечах!..

…Потом, как известно, Вожатый пропадает — так подземная река уходит под землю. А с ним пропадал и мой интерес. Читала я честно, ни строки не пропуская, но глазами читала, на мысленный взгляд прикидывая, сколько мне ещё осталось печатных вёрст пройти — БЕЗ Вожатого (как — в том же детстве, на больших прогулках — без воды) — в совершенно для меня ненужном обществе Коменданта, Василисы Егоровны, Швабрина и не только не нужном, а презренном — Марьи Ивановны, той самой дуры Маши (слышишь родственную душу?), которая падает в обморок, когда палят из пушки, и о которой только и слышишь, что она „чрезвычайно бледна“.

Странно, что даже дуэль меня не мирила с отсутствием Вожатого, что даже любовное объяснение Гринёва с Машей ни на секунду не затмевало во мне чёрной бороды и чёрных глаз. В ИХ любви я НЕ участвовала, вся моя любовь была — к тому и весь их роман сводился к моему негодованию: — Как может Гринёв любить Марью Ивановну, а Марья Ивановна — Гринёва, когда есть — Пугачёв?»

А? Иришь! Ну не чудо ли это?

У неё есть такое: «Все бессмертные диалоги Достоевского я отдам за простодушный, незнаменитый гимназический христоматический диалог Пугачёва с Гринёвым, весь (как весь Пугачёв и весь Пушкин) идущий под эпиграфом:

Есть упоение в бою,

И бездны мрачной на краю…»

Но есть та-акие зигзаги… Говорит о страсти всякого поэта к мятежу. К мятежнику. «К преступившему».

«Нет страсти к преступившему — не поэт. (Что эта страсть к преступившему при революционном строе оборачивается у поэта КОНТР-революцией — естественно, раз сами мятежники оборачиваются — властью.)»

Страшный вывод. По форме — софизм, но она шла от сути, ощущаемой ею. Ею — поэтом. Повторяю, формулировочка легкомысленная, походя, в скобках брошенная, — так нельзя! Но мысль сама… ох-ох-ох!.. как на размышления наталкивает. Да нет, — с «КОНТР» я не согласен, и абсолютно, но вопрос поставлен: что дальше? Для поэта. Петь славу? — От серца! А-а…

Ну хорошо… А потом?

По нотам?