Ольга Круглова - Япония по контракту Страница 108

— Посмотрите, какую хорошенькую курточку я купила сегодня своему внуку!

— Родители дали Вам денег? — осторожно спросила Намико.

— Нет… — опешила она.

— Они вернут эти деньги потом, — благоразумно заметил Хидэо.

— Да нет же! Я на свои купила, и никто мне ничего возвращать не будет!

Хидэо с Намико в который раз за вечер переглянулись, помолчали, обмозговывая ситуацию странную, непривычную. Наконец, Хидэо произнес серьезно:

— О, Вы — очень хорошая бабушка!

А она не стала объяснить, что Россия полным полна такими бабушками. Чтобы Хидэо окончательно не утвердился в мысли, что в России порядка нет.

Проводив гостей, она брела по Ягияме, печально размышляя, что друг её Хидэо — отец неважный, сыну не помогает, с ним не разговаривает, и о работе его ничего не хочет знать. Конечно, такие отцы встречаются. И не только в Японии — всюду.

— Вас подвезти? — из окна притормозившей возле неё машины выглянул сосед — сэнсэй Сато.

Она предложение приняла — прогулка увела её далеко от дома. Сэнсэй не торопился начинать разговор. Как обычно, первой заговорила она. О детях.

— У меня их трое, — улыбнулся Сато.

— Сколько им лет? — спросила она рассеянно, потому что вопрос это был самый что ни на есть обычный. Сато смутился, замолчал, стал что-то подсчитывать, напряжённо морща лоб… И ответил странно:

— Сыновья уже окончили университет, а дочь ещё учится.

Отец не знал, сколько его детям лет?

— Мой старший сын стал композитором, снимает квартиру недалеко от нас.

В их университете как раз предполагался странный концерт — какой-то американец обещал сыграть музыку, сочинённую им с помощью физических формул. Она сказала о концерте Сато:

— Возможно, Вашему сыну это будет интересно?

— Да, да, возможно я позвоню ему, — Сато грустно улыбнулся. — Это будет первый случай за последние годы, когда я буду ему звонить.

Значит, и Сато тоже не говорил с сыном, как Хидэо?

— Моя жена звонит ему. У нас в Японии детей воспитывает мать, — строго объяснял Сато — ревнитель старинных традиций. — Младшего сына я тоже вижу редко, он живёт в нашем городе, но его фирма предоставила ему служебную квартиру. Последний раз он заходил к нам на Новый год…

Значит, отец больше полугода не видел сына, живущего в том же городе. Японские отцы рады сбросить подросших детей со спины, чтобы не разговаривать с ними, не помогать им и не беспокоиться, достанется ли им их наследство… А матери не скучают по детям, не ждут их в гости, не звонят… Японцы не любят своих детей? Они бесчувственны? Или просто скрытны? Ведь "если внука положить в глаз, деду не будет больно" — японская пословица. И, произнося её, Хидэо улыбался мягко, тепло…

Первый грибок!

Ещё, осенние росы,

Он вас не считал.

Басё

С одной из учительниц Шимин-центра она встречалась чаще, чем с другими — Сумико дала ей несколько частных уроков японского языка. Денег Сумико не брала — мы же подруги! Но согласилась прийти к ученице на званый обед. И Намико решилась поддержать компанию. Встретились, как водится в Японии, не просто так, а по делу, чтобы научиться готовить знаменитые русские пирожки. Выбрали будний день — мужние жёны не могут отлучаться в выходные, когда дома мужья. Вслед за Сумико в прихожую осторожно озираясь, как котёнок в незнакомом месте, вошла девочка лет десяти.

— Это Харуно, моя младшая дочь, — Сумико погладила прильнувшую к ней атласную головку.

Ставя ножки косолапенько, носочками внутрь, девочка прошла в квартиру, и вдруг, брызнув радостью, побежала вприпрыжку на кухню, засмеялась, захлопала в ладошки:

— О, пирожки!

Её чёлка разлеталась крыльями ласточки, глаза блестели вишнями, вымытыми летним дождём. Мать улыбнулась ласково, погладила дочь по голове, шепнула ей что-то. И Харуно притихла, подошла к столу, стала помогать женщинам готовить тесто. Потряхивая белой от муки челкой, она старательно, не теряя терпения, лепила один за другим незнакомые русские пирожки. И уплетала их с аппетитом, посапывая от удовольствия. А потом, повинуясь тихому приказу матери, вымыла всю посуду, пока женщины записывали в блокноты рецепт русских пирожков.

Через месяц Сумико сказала:

— Я приглашаю Вас в гости. Я и мой муж — профессор архитектуры.

Дом архитектора стоял в дорогом районе Ягиямы, среди таких же домов — солидных, спокойных.

— Соседи у нас — люди с деньгами: юристы, бизнесмены, доктора с частной практикой, университетские профессора…

Сумико скромно улыбалась, принимая комплименты своему дому, снаружи скромному, изнутри богатому самым главным японским богатством — пространством. Полный воздуха и света, дом походил на корабль с большими окнами, не разбитыми мелкими квадратами традиционных японских переплётов. Необычный, неяпонский дом с высоким скошенным потолком всё-таки нёс в себе нечто легко узнаваемое, местное: татами, монотонность светлых стен, скудность мебели — пустоту, простоту…

Харуно в свитерке и джинсах носилась босиком по большой гостиной, как весенний ветерок.

— Харуно — значит "весна", — улыбнулась Сумико. — Вообще-то это не совсем обычное имя для девочки. В конце японского женского имени должно быть слово "ко" — "дети". Самое важное для женщины — дети. А моё имя — это еще и свет — "су", и счастье "ми". Сумико снова улыбнулась. Да и как не улыбаться женщине, имя которой было полно света, счастья, детей? Сумико нравился интерес иностранки к японской жизни, и она рассказывала щедро, охотно. Оказалось, многочисленные Ямамото, Ямагучи, Ямазаки несли в своей фамилии слово "яма" — "гора", а Ямада — ещё и поле — "да". Поля и горы фамилий украшали имена. Женские имена искрились счастьем "ми" — Минэко, Мияко, светились светом "су", напоминали о прелести весны — Харуно и об очаровании осени — Акико. Такое имя женщины — словно гимн в её честь.

Но были и имена страшные — одна из учительниц Шимин-центра звалась "день, когда ты умрёшь". Такое имя дал пятой дочери разъярённый отец — он ждал сына. В молчаливой Японии были говорящие женские имена! С мальчиками родители поступали проще — их именовали порядковыми номерами: первый сын, второй сын. Как улицы — Ичибанчо, Нибанчо — первая улица, вторая… Такие имена исполняли роль визитных карточек: с мужчиной, несущим в своем имени словечко "ичи" — "один", стоило иметь дело — первый сын наследовал дом и семейное дело. А имя — второй сын или третий предупреждало уныло: