Андерсен. Жизнь великого сказочника - Ирина Игнатьевна Муравьева Страница 16

Господин Андреас Линдвед, старый бургомистр, приказал очистить площадь от развалин церкви Серых братьев, которые всем мешали. Это было вполне разумно, но старухи возмущались и говорили о кощунстве. Тут бургомистр неожиданно умер, и, хотя в его возрасте это легко могло случиться, в городе возник слух, что он наказан богом Богом за разрушение церкви. Потом нашлись люди, которые уверяли, что по ночам старик встает из могилы, держа почему-то голову под мышкой, и складывает стену из обломков кирпича, пытаясь искупить совершенное святотатство.

Ханс Кристиан пошел на кладбище – правда, днем, но раньше он все равно бы побоялся! – и лично удостоверился, что там нет ни малейших следов деятельности призрака.

– Что ж особенного! – возразила ему мать. – Ты подумай, много ли он может сложить один-одинешенек в темноте, да еще без головы!

Хансу Кристиану живо представились злоключения бедного призрака, с ворчанием спотыкающегося о могильные плиты: нагородили тут! Растянешься еще, чего доброго, уронишь голову, а потом ищи ее впотьмах, разве что светлячки сжалятся и посветят…

Он рассмеялся, а мать возмутилась:

– Это все у тебя от книг! Не хватает еще, чтобы и ты стал умничать! Старые люди знают, что говорят.

Чтобы не сердить ее, он прекратил спор, но в душе остался при своем мнении. Что же плохого, если человек что-нибудь узнает из книги! Ведь и с кометой тогда отец оказался прав, это еще Карстенс говорил.

Вот и теперь, когда речь идет о выборе пути, как не вспомнить слова отца: добейся своего, не бойся нужды, но учись, читай, посмотри чужие края!

Казалось, чудо действительно произошло, и Ханс Кристиан ликовал: полковник Хёг-Гульдберг обещал свести его к самому принцу Кристиану! Чего же больше? Теперь-то все и сбудется, ведь принц – это почти тот же волшебник, разве только что без мантии да без бороды. Скажет слово – и все будет по его!

Старательно вычищенный, вымытый и отутюженный матерью, мальчик с трепетом поднимался по широкой дворцовой лестнице. Внушительная фигура полковника рядом поддерживала в нем бодрость, а то бы он, пожалуй, совсем растерялся.

– Помни, что я тебе говорил, – внушал ему полковник. – Когда принц спросит, чего бы ты хотел, поклонись и скажи: ваше высочество, я хочу учиться в латинской школе.

Принц принял их ласково. Он не только был без мантии и бороды, но вообще выглядел самым обыкновенным человеком, и Ханс Кристиан заподозрил, что он просто прячет где-то свои королевские приметы, – может, бережет для торжественных случаев. Он благосклонно выслушал пение мальчика и сцены из Шекспира и Гольдберга, потрепал его по плечу и назвал молодцом. А потом спросил точно так, как предсказывал полковник:

– Чем же ты хочешь заняться в будущем?

– Господин полковник говорит, что мне надо учиться в латинской школе, и я тоже этого хочу, – ответил Ханс Кристиан и, чтобы не отступать от истины, тихо добавил:

– А еще больше я хочу играть в театре!..

И, спохватившись, неловко поклонился:

– …ваше высочество.

Но принц был не согласен с полковником: учиться – это долго и дорого, сказал он, и беднякам это не под силу. Что же касается театра, то это вообще несерьезно. Надо поскорее зарабатывать кусок хлеба, чтобы помочь родителям. А сыну ремесленника следует тоже стать ремесленником: в этом куда больше толку, чем в бесплодных попытках вырваться из своего круга.

– Ты можешь сделаться токарем, – предложил он. – Это прекрасное занятие, и если ты согласен, я тебе помогу.

Ханс Кристиан точно с облаков свалился. А как же театр, книги, мечты о славе?

– Ваше высочество, но ведь у мальчика, безусловно, есть драматическая жилка, – почтительно возразил полковник. – Как знать, может быть, в нем таится настоящий талант?

– А вы как думаете, Хольтен? – спросил принц своего секретаря. Тот критически оглядел мальчика и покачал головой.

– Я совершенно согласен с вашим высочеством. Дело это хлопотное, а результаты более чем сомнительны. Ведь жесты, манеры, произношение мальчика – все так и отдает сапожной мастерской. Конечно, ему надо стать ремесленником.

– Разумеется! – сказал принц. – Что же касается таланта, это вы далеко хватили, милейший полковник. Петь и декламировать могут очень многие. Да и нечего беспокоиться: природный талант, если он есть, разовьется и проявится сам собой, без посторонней помощи… Так вот, – заключил он, вставая, – если ты хочешь быть токарем, то я дам нужные распоряжения. Решай.

– Нет, ваше высочество, – с трудом проговорил Ханс Кристиан. – Я все-таки постараюсь стать актером.

Принц недовольно поморщился.

– Однако ваш протеже упрям, – заметил он Гульдбергу. – Боюсь, что ему придется горько пожалеть об упущенной возможности. Можешь идти, мальчик. А если передумаешь, смело приходи ко мне. Я сдержу свое обещание. Проводите его, Хольтен!

Летом 1819 года в Оденсе гастролировали копенгагенские актеры и для массовых сцен то и дело брали любителей из местного драматического общества. Хансу Кристиану тоже удавалось попасть на сцену в толпе статистов, и это было для него огромным счастьем. К бессловесной роли кучера он готовился с замиранием сердца, в вечер спектакля явился раньше всех, оделся и загримировался, когда артисты еще только начали собираться. Один из актеров, смеясь, потрепал его по плечу:

– Ого, вот так усердие! Видно, надо тебе поехать в Копенгаген: такой старательный паренек пригодится королевскому театру!

Из этой тут же забытой им шутки вырос целый лес фантазий и надежд. Ханс Кристиан окончательно убедился, что ждать в Оденсе больше нечего, а надеяться можно только на самого себя – это стало ясно после неудачи с принцем. Вне театра он уже не мог себе представить жизни. Постоянное пребывание за кулисами нисколько не развеяло очарования сцены. На его глазах творились чудесные превращения обычных людей – часто даже вовсе не красивых и не молодых! – в статных, величественных королей и королев, блистательных рыцарей, девушек с цветами в руках, печальных и нежных, как лунный луч. Значит, и он, бедный некрасивый мальчик, может преобразиться в гордого и смелого Акселя, который говорит такие трогательные вещи своей возлюбленной Вальборг. Говорят, что писатель Эленшлегер, сочинивший про них трагедию, тоже живет в Копенгагене, и всякий может его увидеть, а может быть, и поговорить с ним. В общем, надо ехать в Копенгаген!

Каждый день он возобновлял атаки на мать, доказывал, умолял, плакал, и постепенно ее сопротивление слабело. Заметив это, он удвоил усилия и в один прекрасный день добился некоторых успехов.

– Все-таки у меня язык не поворачивается разрешить тебе ехать! –