Лаврентий Берия - «Второй войны я не выдержу...» Тайный дневник 1941-1945 гг. Страница 24

Теперь будем формировать польскую дивизию под командой Берлинга.[143] Уже не так, как с Андерсом. Будем цементировать нашими кадрами, и отбор будет строже.

Говорил с Кобой по полякам. Он попросил напомнить, как мы тогда действовали. Я доложил, что мы имели подробные данные по полякам на всех к-р,[144] учетные дела были хорошо отработаны.

Тогда отделили жандармов и установленных к-p, что вели в лагерях антисоветскую пропаганду.[145] Кому дали сроки, кому дали ВМН. Сейчас уточняют, но всего их набралось примерно тысячи полторы по всем лагерям. Около Катыни никого не расстреливали, я это Кобе доложил устно и завтра представим в НКИД документы.

Напомнил Кобе, что поляки до войны прибирали к рукам националистическое подполье на Кавказе. Мне пришлось с этим разбираться еще в Тифлисе, когда был в ЧК. Нити уходили прямо в Варшаву из Баку, от армян и из Тифлиса тоже. Кавказцев даже немцы так не пригревали, как поляки.

Потом они же поляков в Львове и резали.

Много говорил с Кобой и Анастасом, и с Георгием, был отдельный разговор с ребятами из Наркомата, кто занимается поляками. Официально все идет через Вячеслава, но Коба много валит на меня. Приходится подключать Всеволода, как члену ГОКО.

На Кубани идут хорошие бои. Крепко бьется наша авиация. Мой вклад там тоже есть, поработал хорошо.

Месяц прошел, как мне пошел сорок пятый год.[146] Встретил его в дороге. Если бы ребята не напомнили, не вспомнил бы. Мужчина в цвете лет, а «в цвет»,[147] как говорят подопечные моих ребят, не попадаю. Всегда меня Коба хоть немного отодвинет. Верит, верит, потом — как наколдовали.

На Кавказе дела разворачиваются неплохо.

Месяц пролетел как день. Каждый день у Кобы. Какой день! День в Наркомате и в Совнаркоме, а ночь у Кобы. Каждую ночь.

Времени нет, а силы откуда-то берутся. Обидно, что часто тратим их дурацки. Как хватало долбо…бов, так и остались. Меньше, но хватает. Так что второй такой войны я не выдержу. Такой больше и не будет.

Был момент, думал не выдержу и расплачусь. Были у Кобы на даче, работали. Все разошлись, остались Вячеслав, Георгий, Анастас и я… И ещё кто-то, не помню. Тут он на меня снова накинулся. По грузински кричал. На тебя жалуются с Кавказа — в 1942 г. готовил сдачу, подбирал агентуру. «Сдача, понятно, чепуха. Но вы, товарищ Берия, опытный чекист и старый кавказец. Как вы могли допустить утечку информации. Тогда слухи были хуже немца».

Ну, подбирал, как с Кобой и договаривались. И я же виноват. Говорит: «Надо было это делать тоньше».

Видел он бы там обстановку. До его кабинета паника не доходила даже в самом начале, Жуков раз заплакал, и все. А тогда в Тбилиси было — все с ума сходили. Хуже Москвы. Нет. Кавказ — это повод. Кто-то что-то ему сказал серьезно. А кто и что? Вячеслав сидел и очками блестел довольный. Что Коба говорил, не понял конечно, но понял, что ругает.

Ну, ладно, не привыкать. Докладывали, что за время моего отсутствия у Кобы особенно часто были Вячеслав и Анастас, часто оставались втроем. Остальные выйдут, а этих Коба задерживает. В чем дело? Конечно, с ними он знаком с царских времен, с подполья. С ними и еще с Климом.

Анастас хитрец. Вячеслав тоже непростой орешек. С Георгием проще. Но не всегда, хоть сколько вместе уже.

Вчера доставили полевую сумку Арсения Филипповича. Мальчишка принес в партизанский отряд, рассказал, как у него оказалась. Арсений Филиппович пропал без вести в августе 1941 г. По словам мальчишки, он крутился около наших артиллерийских позиций и вдруг появились немецкие танки, много. За ними пехота. Начался бой, какой-то командир с пулеметом оказался на высотке, косил пехоту. Когда артиллерию разбило, командир начал отходить в лес, на опушке ранило. Мальчишка увидел, подбежал. Лужа крови, рядом догорают документы. Мальчишка оттащил в кусты, а немцы прошли стороной, в лес углубляться не стали. Говорит, у командира в петлицах были четыре «шпалы». Так и есть. Он в форме артиллерийского полковника уехал. Умирал, сказал, мальчишка заучил наизусть. Сказал: «Запомни и передай нашим. Пусть передадут Лаврентию Павловичу Берии, что Арсений погиб. Глупо, не успел выбраться. Личные документы и прочее уничтожил. Бумаги в сумке уничтожать не стал. Жалко. Пусть Лаврентий Павлович почитает. Сумку пусть не вскрывают, я ее запечатал пальцем. Пусть на Лубянке вначале проверят оттиск».

Мальчишка сумку сохранил, закапывал. Не вскрыл. Сумку передали опечатанной смолой, на смоле отпечаток большого пальца Арсения. После экспертизы вскрыл я сам. Бумаги точно Арсения Филипповича. Хорошие бумаги. И человек был хороший. Надо будет показать товарищу Сталину.[148]

Весна. Прогулялся по лесу. Тепло, солнце. Я его уже и не помню, когда видел. На Кавказе, наверное.

Люблю природу, рыбалку, но когда это сейчас можно себе позволить? Вспомнил наши пикники с Кобой в середине тридцатых. Он с обвислыми усами, я молодой, худой, в гимнастерочке с распахнутым воротом, рублю хворост для костра. И свежая форель. Хорошо тогда было. Много смеялись, много строили. И никакой войны. Закончим войну, такое построим, что и в Америке позавидуют.

Как люди работают. Тяжело, а шахты в Донбассе уже кое-где дают уголь.[149] А там еще фронт рядом.

Сегодня у Кобы встретился с писательницей Вандой Василевской. Полячка, умеет себя подать. Говорю ей: «В этом кабинете все время одни мужики вокруг, а тут — очаровательная дама Василевская». Мол, приятный сюрприз, а то все генерал Василевский и генерал Василевский. Василевская приятнее. Смеется.

Сразу вспомнил Нино.[150] Давно не видел ее. Конечно, я виноват перед ней, но и она виновата. А может никто из нас не виноват, а виновата война и моя дурацкая жизнь, когда давно не принадлежишь ни себе, ни семье.

Да, от женщин мы отвыкли, не до них. Маршалам и генералам проще — возят с собой. Называется это ППЖ, походная полевая жена. Ну, черт с ними. Пусть е…утся, лишь бы хорошо воевали.

Моя девулька,[151] конечно, хороша, но скучает. И на нее времени нет.[152]

Давно не брал в руки «дружка». Много работы по вооружению, по тылу и по освобождаемым территориям. Выезжал на Брянщину, там сложная обстановка. На обратном пути простыл. Второй день больше сижу дома, Коба разрешил немного отдохнуть и подлечиться. Ем лимоны, пью чай. Даже немного почитал. Отоспался.

Прошло почти два года с начала войны. Кажется, все началось вчера. И кажется, что воюем уже сто лет, иначе и жить невозможно. Тяжелая война, даже для нас тяжелая, для вождей. А людям в тылу часто хуже, чем на фронте. На прямой войне как на войне, как говорят французы. Погиб, так погиб, а пока жив, так жив. Фронт устойчивый, самое тяжелое пережили, пайком накормят. И отдых хоть когда, а дадут. А в тылу без передыха тянут лямку и тянут. Женщины, дети. И голодно. От брянских мест впечатление очень плохое — разруха. Но люди живут надеждой, люди хорошие, советские. И сам видел и об этом мне еще Медведев[153] докладывал, когда вышел с отрядом из немецкого тыла в 1941 г. Очень давно это было, даже малому успеху были рады.