Конёнков. Негасимые образы духа - Екатерина Александровна Скоробогачева Страница 3

В религиозно-философском, духовно-этическом, эстетико-культурном пространстве Русского Севера личность и учение святого Сергия Радонежского сыграли исключительную роль. Прежде всего он стал родоначальником духовной школы, северного монашества, что, в свою очередь, оставило заметный след в культуре, изобразительном искусстве. Его заветы обрели в России вневременное значение, стали неотъемлемой частью национального самосознания, живительным истоком в православии для художественного творчества, научных исследований, духовных изысканий, одним из подтверждений чему является интерпретация его образов в отечественной культуре рубежа XIX–XX веков. В. М. Васнецов, М. В. Нестеров, Н. К. Рерих, каждый выдающийся живописец России нашел собственное духовно-художественное воплощение образов преподобного Сергия. При всех различиях трактовок они дают целостный образ подвижника, «светлого светоча во тьме и мраке русской истории». Художники абсолютно единодушны были в одном – в осознании выдающейся личности и актуальности содержания его учения. И потому в заключение приведем слова первого биографа Сергия Радонежского Епифания Премудрого, находящие отголоски звучания в живописных трактовках ведущих художников России конца XIX – первой половины XX века. Писатель-агиограф Епифаний о преподобном в похвальном слове: «Дарова нам [Бог] видети такова мужа свята и велика старца и бысть в дни наша»[12].

Заветы христианства и исконные православные традиции Сергей Конёнков пронес через всю жизнь, как и патриархальные многовековые обычаи крестьянской жизни. Они в детском восприятии соединялись с образами его близких людей – родителей, брата и сестры, братьев отца, Татьяны Максимовны – жены Устина, их сына Ивана, а также Кузьмы, сына Андрея и Ефросиньи, его супруги, рано ушедшей из жизни.

Когда Сереже было всего полгода, он сильно заболел, кричал пять дней не переставая, а потом лежал в люльке почти неподвижно, и днем и ночью не смыкая глаз. Болезнь продолжалась шесть недель. Ни семья, ни приглашенный врач не знали, как ему помочь, думали, что младенец уходит из жизни, но он выздоровел. У Анны Федоровны, его матери, от переживаний пропало грудное молоко, и маленького Сережу кормили молоком коровы. Он быстро окреп, стал вставать на ноги, делать первые шаги и начал говорить раньше других детей в семье. Конёнковы восприняли произошедшее как чудо, говорили о Господнем благоволении и о том, что мальчик будет, вероятно, долгожителем. Так и случилось: Сергей Тимофеевич прожил долгую и плодотворную жизнь.

Переживания родных Сергея в связи с его болезнью созвучны фактам жизни семьи Васнецовых, также уповавших на заступничество небесного покровителя – Сергия Радонежского. В письме брату Аполлинарию Александр Михайлович рассказывал: «Во время болезни Сережи в одну из самых тяжелых минут под руку подвернулся “Альбом двадцати пяти художников”. Я задумал погадать на нем: чем кончится болезнь сына… Наугад вытащил из средины картину. Оказалось – нестеровская: “Сергий в юношестве”, где он изображен с медведем. Во мне тоже откликнулось религиозное чувство. Мы решили прибегнуть к его помощи. В тот же день отслужили молебен. Сергий Радонежский – патрон Сережи. На другой же день Сереже стало лучше. И мы решили картину обратить в икону. Вероятно, Нестеров писал картину с особенным религиозным чувством, потому она и вышла такой чудодейственной»[13]. В письме речь идет о новорожденном сыне Александра Михайловича Васнецова, племяннике художника Виктора Михайловича Васнецова.

В закатные годы Конёнков многократно возвращался в памяти к впечатлениям своего детства, которые значили для него так много. Первые из его воспоминаний – это и образы родных людей, его большой дружной семьи, это и восприятие родного жилища, которое в детстве ему казалось огромным.

Их деревянный дом, добротный, монументальный, действительно был красив и просторен, вмещал 26 человек их семьи, был наполнен широкими столами, бесчисленными лавками и полатями, на которых всем хватало места. Главным помещением, где за большим столом собирались на трапезу, считалась светлая и просторная горница. Дети сюда допускались редко, в виде исключения, поскольку для них предназначалась примыкавшая к горнице черная изба, топившаяся по-черному: дым из комнаты уходил не через трубу, а повисал темным туманом под потолком.

К основному строению примыкали конюшня, свинарник, коровник, закут для овец и еще одно теплое и просторное помещение – давно не беленная хозяевами мазанка, скотная хата, предназначенная для новорожденных детей, а также для телят и ягнят. Этот образ не может не напомнить библейское сказание – рождение Иисуса Христа в яслях среди коров и овец и Рождественский вертеп, сопутствующий христианскому вероучению – празднованию Рождества Христова. Здесь была подвешена к потолку люлька, чтобы младенец не докучал никому из домочадцев своим плачем, только матери или няньке, находившейся при нем. И здесь же, в скотной хате, часто резвились малыши Конёнковы.

Прошло время – в семье Андрея Терентьевича родился сын Федор, и потому подрастающего и окрепшего Сергея перевели в черную избу. Отпрысков каждого из четверых братьев было немало: шестеро детей у Тимофея, шестеро у Захара, пятеро у Устина, один сын у Андрея. Все они росли вместе, дружили и играли, ссорились и мирились, помогали друг другу как могли. С молоком матери впитывали законы дружбы, взаимопомощи, единства семьи, а значит, и понятие Родины, осознания своей причастности к ее судьбе, те понятия, которые Сергей Тимофеевич пронес через всю жизнь.

С ранних лет, сколько Сергей помнил себя, ему была близка и понятна повседневная крестьянская жизнь. Как же он жил в то время, чем был занят, что становилось для него особенно дорогим и интересным? На эти вопросы находим ответ в повествовании Сергея Глаголя, записанном во многом со слов самого скульптора: «До одиннадцати лет Сергей Конёнков жил дома обычною жизнью деревенского ребенка. Летом целыми часами барахтанье со сверстниками в реке и разные детские игры или, когда мальчик подрос, подмога старшим в той или иной работе, а после заката солнца с теми же сверстниками в ночное. И вот здесь-то среди ночной тишины у костра в утреннем тумане, обманчиво меняющем все очертания, быть может, впервые зародились в воображении будущего художника излюбленные им образы сказочных существ»[14].

К тому же для него, тогда малолетнего ребенка, все вокруг – и дом, и дворовые постройки, и окрестные леса – приобретало какой-то свой, неведомый смысл, представало в его детском воображении почти сказочными образами. «Проснется мальчик, и чудится ему, что стоит невдалеке неизвестно откуда взявшийся старичок. Оперся на палочку и стоит. А всмотришься и видишь, что это вовсе не старичок, а просто пень обгоревшего дерева. У дерева на опушке леса тоже