Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945 - Георгий Иванович Лебедев Страница 34

Оказалось, что этот тип пристроился примаком к молодухе – солдатке, раскрывшей перед ним свои сундуки. Наше презрительное отношение к примаку Мите дало такой результат: он совершенно отошёл от нас и о дальнейшей его судьбе ничего не известно.

…Порой складывались, да так переплетались всякие обстоятельства, что и библейскому Соломону их не разрешить.

К дочери моего квартирного хозяина, Фросе, жившей отдельно в своей хате, поселили человек шесть раненых. Среди них оказался один легко раненый по имени Степан. Он пришелся по душе Фросе, а она – ему. У Фроси муж на фронте, а 14-летний сынишка Алеша хозяйствовал по дому. Алеша смышленый, хозяйственный мальчик. Школа не работала, и он весь отдался делу помощи матери и вполне вошел в роль рачительного хозяина.

Фрося искренно привязалась к Степану, а он в свою очередь платил ей искренней взаимностью. Но прежде, чем решить для себя вопрос о военном муже, Фрося пришла за советом в наш дом, к отцу с матерью.

Уединившись втроем, они часа два о чем-то говорили шепотом. Но шепот становился все громче и скоро перешел в громкий разговор. Получился раскол. На семейном совете голоса разделились. Отец занял нейтральную позицию.

– Твоё дело, Фроська, – говорит он дочери. – Не мне с твоим законным мужем жить. Тебе перед ним ответ держать, коли вернется. А нет… Твоё дело…

– Я тебя прокляну! – кричала мать на Фросю. – Я такого срама не перенесу…

Вмешалась старшая замужняя сестра, Оля:

– Не слушай, Фрося. Поступай, как хочется тебе самой.

Споры ни к чему не приводили. Но вот неожиданно разговор перевелся на Степана. Достойный ли это человек?

Это обрадовало и обнадёжило Фросю. Она тут же попросила нашего главного врача Фетисова сказать несколько слов о Степане.

Фетисов дал характеристику Степану, как отменно порядочному человеку. Однако и это не успокоило мать. Всё же она пошла на уступки.

– Ну, чёрт с тобой, Фроська, – сказала она. – Приведи сюда Степана. Мы посмотрим, каков кумир…

И в тот же день избранник сердца Фроси предстал пред её матерью и отцом. Мать как будто бы смягчилась. Со всех сторон хорош мужик. Но выплыло новое, не менее тяжелое обстоятельство.

В дело вмешался молодой хозяин, сын Алеша. В нем обстоятельства вызвали сильнейший протест и как у сына, и как у домохозяина. Трудолюбие Степана и его внимательное, почти отцовское отношение покоряло Алешу, но обида за отца вызывала бурю протеста.

Три дня приходил Алеша к нам в дом поговорить на волновавшую его тему. Однажды с Алешей пришла Фрося. И здесь между сыном и матерью произошла сильнейшая перебранка. Наконец, Фрося решительно заявила:

– Мое дело. Я и решаю его. Беру Степана себе хозяином…

Категорическое решение Фроси сыграло свою положительную роль. Фрося приняла Степана, и в семье постепенно установился мир и лад.

Простодушны были отношения между Фросей и Степаном.

Степан честно рассказал Фросе, что у него есть и жена и дети, что он любит их и что он уедет, вернее, уйдет домой при первой возможности. И не менее искренно отвечала на это Фрося:

– И мой мужик вернуться может. А ежели, Бог даст, вернётся, так я ведь, Степа, опять с ним жить буду. Объясню ему всё и он поймёт, почему я, баба, тебя в хозяйство взяла… А ты пойдешь домой, – скажу: с Богом! Я от тебя дурного не видала. Счастливого пути-дорожки пожелаю от души. А пока мы друг дружке помогаем. Вот и хорошо. И мне, и тебе легче…

Возможно, небезоблачной будет дальнейшая жизнь Фроси и Степана. Возможно, на тернистый путь встали они. Может быть, про Степана и Фросю сложена в народе песенка:

…Не трудно. Не трудно влюбляться

Не трудно, не трудно любить,

Но трудно потом расставаться

И трудно любовь позабыть…

Фрося часто задушевно пела эту песенку, когда вязала «в дорогу» Степану чулки… Пела и плакала.

Что касается меня, то я тысячу раз пожалел, что я не драматург. Фрося и Степан давали замечательный полнокровный материал для волнующей пьесы во всевозможных вариациях. И какой же тут простор для художественных домыслов…

Был у нас и такой случай. К солдатке пришёл её настоящий муж, также оказавшийся в окружении. Он застал в своём доме примака за работой по хозяйству.

– Здравствуй, братень, – сказал пришедший. – Я вижу, ты помогаешь жене? Я и сам был в таком положении. Пойдём в горницу поговорим.

Ещё три дня в любви и согласии прожил примак в семье, и, распрощавшись, пошёл шатун искать своё новое «счастье».

Такой бродяга, беспечный к своей собственной судьбе, не заглядывал в будущее, когда по окончании войны спросится у каждого, кто был на фронте: что ты сделал для победы? Почему для тебя война окончилась уже в октябре – декабре 1941 г., когда враг ещё топтал нашу кормилицу-землю? Не затрудняя себя думами над будущим своей семьи, семьи дезертира, над вопросом сына: «Что ты делал на фронте?» – и совершенно освободив себя от заботы о судьбе Родины, идёт такой бродяга от села к селу, от хаты к хате, воровски оглядываясь, нельзя ли тут обмануть забитую нуждой солдатку и поживиться за её счёт, предоставляя ей самой расплачиваться в будущем за свою временную слабость и доверие к «доброму человечку».

У некоторых окруженцев рождалась мысль: пробираться к Москве во что бы то ни стало. Так, например, поступил один из работников Всесоюзной сельскохозяйственной выставки, народный ополченец Шаликов[51]. Он отрастил себе бороду, усы, волосы на голове, приняв вид старика. Сделал себе толстенную подорожную палку. Выдолбил в ней место для партийного билета и спрятал его в пустоте палки. Нарядился по-стариковски странником и ушёл. Он добрался до Москвы. На том его участие в Великой Отечественной войне и окончилось. Я считаю его также дезертиром. Дело-то ведь не в спасении партийного билета, а в вопросе – так ли надо поступать в интересах Родины?

Мы шли в ополчение не на время, не «так себе» до поры до времени. Мы шли, чтобы вместе с Красной Армией бить врага до полной победы, побывать в логове зверя в Берлине, там закончить наш долг. А раз так, то мы не можем сделать даже шаг назад, и где бы мы ни были, в каких бы обстоятельствах ни оказались, всё равно, организуясь коллективно, искать выхода из положения, честного, без насилия над совестью, без пятнышка на имени солдата Красной Армии. И как показало наше Волковское сидение, именно благодаря тому, что