Петр Андреев - Я был похоронен заживо. Записки дивизионного разведчика Страница 51

Закончив строительство, приступили к повседневным занятиям по повышению боевой и политической подготовки. Начальник штаба капитан Черноусов строго следил за выполнением расписания занятий. Учеба проводилась и на наблюдательных пунктах. Например, мне пришлось проводить занятия по топографии и арттопоразведке с командирами батарей и командирами взводов управления. Занятия проводились на их наблюдательных пунктах, чтобы не отрывать их от выполнения своих обязанностей.

По расписанию занятий эти дисциплины должен был проводить командир взвода топоразведки лейтенант Степанов. Но этот молодой лейтенант, прибывший к нам в дивизион весной 1942 года, до войны был техником молочной промышленности. В 1941 году он был призван на военную службу, всего за 6 месяцев окончил 1-е Ленинградское артиллерийское училище, эвакуированное в г. Энгельс Саратовской области, три из которых работал на лесозаготовках. Можно себе представить, что он знал об артиллерии и тем более об арттопослужбе. Например, он рассказывал, что им, курсантам, за весь курс только один раз показывали дальномерную рейку, а о таких инструментах, как теодолит, кипрегель или оптическая алидада, он и представления не имел. Как очень честный, дисциплинированный человек, он очень болезненно переживал свое положение. Иногда краснел перед старослужащими солдатами из-за своей некомпетентности, иногда как-то старался показать, что он знает вопрос, и попадал в таких случаях в незавидное положение.

Один из примеров. Лейтенант медслужбы Гусев и лейтенант ветслужбы Бадрединов в свободное от дел время, а его у них было, не в пример другим, немало, упражнялись в остроумии. Как-то один из них в разговорах об оптических инструментах спросил Степанова, изучали ли они в училище такой прибор, как пенис. Тот на миг смутился, а затем, чтобы показать свою военную подготовку, ответил – да, изучали. А затем, думая, что его могут попросить рассказать, что это за прибор и для чего он служит, и чтобы не попасть впросак, пошел к начальнику штаба капитану Черноусову и попросил его рассказать, что за прибор и как на нем работают, так как в училище его не изучали и, если придется работать на нем, ему будет неудобно перед подчиненными. Это лишь один из многочисленных эпизодов, и таких шуток для разрядки было много.

Так вот, надо проводить занятия, а в дивизионе к концу 1942 года только два человека, окончивших нормальные военные училища. А поскольку даже в нормальном военном училище за два года курсанты не могли усвоить все дисциплины, то при обучении упор там делали только на основные. Топография, видно, считалась дисциплиной второстепенной. Из офицеров нашего полка только начальник штаба полка капитан Авралёв интересовался арттопослужбой и топографией и знал ее. В довоенное время он, начальник штаба полка, не стеснялся иногда приходить к нам в полковую школу на уроки по этим дисциплинам. Иногда устраивал жаркие дискуссии по арттопослужбе с курсантами.

При таком положении Степанов с ведома начальника штаба просил меня проводить занятия. А мне, сержанту, чтобы не краснеть перед офицерами, приходилось как следует готовиться. Приходили на наблюдательный пункт вместе со Степановым. Делалось это ночью. Днем ходить было нельзя, можно получить пулю от пулемета или от снайпера и, кроме того, нельзя демаскировать наблюдательные пункты. Я вел занятия, а Степанов сидел и тоже усваивал предмет.

Позже, в должности командира взвода управления, Степанов считался сильным офицером. За преподавание я всегда получал вознаграждение. Степанов делился со мной своим дополнительным офицерским пайком. К большому сожалению, Степанов топографом не стал. Где-то сразу за Днепром он был назначен командиром взвода управления батареи, а осенью 1944 года под Либавой был тяжело ранен и вернулся домой уже после окончания войны без ноги.

Один такой поход на НП чуть было не кончился трагически. На этом участке фронта мы как-то уж очень близко соседствовали с немцами. Окопы наших пехотинцев местами были в 100 метрах и даже ближе от немецких. И батареи, и наблюдательные пункты были необычно близко расположены от немецкого переднего края. Например, батареи при дальности стрельбы 12 км стояли на расстоянии полутора километров от немецких окопов. При подготовке данных как-то непривычно было писать «прицел-30». Обычно это было 50–60.

Стояла очень морозная погода. Светлая лунная ночь. Вышли с НП командира первой батареи далеко за полночь. Наст держал хорошо. За разговорами не заметили, как отклонились от своего направления (ориентиров не было, кругом только снег), и спохватились, когда перед носом взлетела осветительная ракета. Складки местности спасли нас от автоматного огня.

В ноябре месяце солдаты стали болеть. Высокая температура, слабость, отеки конечностей. Больных отправляли в медсанбат. Через несколько дней нам сообщили, что солдаты больны туляремией. Заразная болезнь, переносимая мышами, которых обитало в соседстве и среди нас великое множество. Ходили слухи, что засылали зараженных туляремией мышей немцы. А дело, очевидно, было в том, что для мышей создалась хорошая кормовая база. Население из прифронтовой полосы было выселено, и вся рожь, не скошенная или уже в снопах, оставалась в поле. А мышей было так много, что трудно было ступить на землю, чтобы не наступить на мышь. Весь снег был испещрен мышиными ходами. Мыши проникали в землянки и бегали по спящим солдатам, а бывало, и кусали их, почему-то за носы и уши. Очень трудно было спасти от них хлеб, который выдавали на сутки. Хлеб на шпагате в мешках из-под маскхалатов стали подвешивать к потолкам землянок. Но мыши каким-то чудом и туда забирались.

Мышей отлавливали изготовленными из консервных банок мышеловками, у которых надо было находиться постоянно, чтобы вынимать пойманных мышей и настораживать мышеловку снова. Желающих попасть в нее было так много, что не успевали отнять от мышеловки руку, как она уже захлопывалась. Там уже была мышь, а то и две. Видя, что мышеловками и палками от них не избавиться, построили вокруг лагеря крепостную стену из утрамбованного снега, облитого водой. Снег на месте строительства стены выбирали до мерзлой земли. В полуметровом проходе в стене постоянно стоял солдат, в обязанности которого входило убивать пытавшихся проникнуть в лагерь мышей. Но и это особых результатов не дало. Мыши все равно бегали по спящим, кусали их и хлеб съедали. Правда, заболеваний почему-то не стало. Ближе к весне мыши исчезли. Я думаю, что, съев все зерно, они затем сожрали сами себя.

В ту зиму солдаты заговорили о питании. Если раньше никто из нас не спрашивал повара или ездового хозотделения, доставлявшего в термосах за плечами пищу на передний край, что он сегодня принес, то теперь все чаще и чаще звучало: «Что, сегодня опять пшеничка?» Солдатам, несмотря на недостаточность питания, особенно в белковой пище, уже настолько надоели суп и каша из пшенички, выдаваемые подряд в течение нескольких месяцев, да еще и без жиров, что даже при пустом желудке все делали гримасу.