Никита Михалков - Территория моей любви Страница 61

Конечно же, большой актер способен сыграть все, что угодно. Но этой уловкой я добился того, что состояние Попова-человека максимально совпало с состоянием Попова-актера, необходимым ему в данной роли!

Андрей Алексеевич Попов в роли Захара

Ему оставалось лишь запомнить это состояние и в ключевой сцене картины его воспроизвести! Не «изображать» характер, не произносить слова, которыми по некоему замыслу должен быть выражен этот характер, а существовать внутри характера – вот это действительно дорогого стоит.

И с этого момента мы начали работать. Я никогда в жизни не видел такого безукоризненно профессионального человека. Дело даже не в профессии, это великий был артист! Вся его роль была переписана в тетрадку каллиграфическим почерком. Там же были отмечены окончания фраз партнеров, после которых нужно было вступать. Карандашами разных цветов подчеркнуты заметки, относящиеся к разным «краскам» роли… Его записная книжечка была потрясающим путеводителем по роли. Удивительно! Это при том, что съемки были сопряжены с беспокойными и очень некомфортными переездами. Мы снимали в Петербурге, а Попов с Табаковым должны были постоянно мотаться в Москву на спектакли. Сколько же ночей провели они этой зимой в поездах!

Где-то в середине съемок они мне признались, что по утрам понимают, в какой город сейчас прибыли, только по звукам музыки за окнами поезда: либо это «Вечному городу» – стало быть, они в Ленинграде, либо «Москва моя…».

Но дисциплина и потрясающая неприхотливость Попова были примером для всех. И я очень счастлив, что Господь меня свел с этим великим человеком.

Завершу свой рассказ об Андрее Попове еще одной занятной историей.

В определенный момент нашей работы над ролью Захара я вдруг понял, что Попова необходимо побрить наголо. А Попов мне: «Нет, наголо не могу». Я: «Как же так, Андрей Алексеевич?» – «Не-не, не могу, у меня спектакль!» Я его мучил-мучил, почти каждый день звонил ему. Он в ответ уже взмолился: «Сергеич, дорогой! Я готов, я буду, люблю, моя мечта жизни!.. Но наголо не могу!»

И вот я прихожу к нему домой. Зима, я – естественно – в шапке. Жена открывает, он сидит в кабинете, кроссворд разгадывает. Захожу к нему: «Андрей Алексеич, ну хотите, я на колени встану?» Он говорит: «Милый, нет». Я говорю: «А теперь?» Снимаю шапку – я бритый наголо. Говорю: «Я побрил всю мужскую часть группы, чтобы вам не было одиноко. Если вы теперь откажетесь, что они со мной сделают? Скажете «нет», я еще и женщин побрею!» И он согласился. Правда, «ну, ты и сволочь» – сказал…

И он так отыграл!..

Вообще, ставить «Обломова» предложил мне Олег Табаков. Это было очень неожиданное предложение, причем разрушившее на какое-то время наши отношения с Калягиным. (Ведь после «Механического пианино» Калягин и предположить не мог, что Обломова будет играть кто-то другой.)

Сам Олег Павлович Табаков как человек – удивительный синтез обломовской лени, созерцательности с абсолютно гипертрофированным «штольцизмом». По деловым качествам, по решению организационных вопросов, будь то вопросы квартиры, помещения для театра, зарплаты ли, выбивания каких-то площадей вокруг МХАТа, которые должны стать коммерческим подспорьем для театра, – это сущий Штольц.

Работать же с Олегом просто замечательно. Он – настоящий, великий русский артист. Хотя со временем, снимаясь в картинах не лучшего качества, он кое-где и пользовался наработанными штампами, тем более что режиссеров, его снимавших, это не просто устраивало, а приводило в неистовое восхищение.

Но есть вещи, которые только Табаков умеет делать, как никто другой. Эта невероятная, детская совершенно, пронзительная искренность, так просиявшая уже в первой его картине «Шумный день».

«Родня» (1981)

Нас интересовала возможность взглянуть свежим, незамылившимся взглядом на то, с чем мы давно свыклись, на своеобразное язычество городской жизни, которое руководит нашими реакциями на окружающее, нашими проявлениями и поступками.

Скажем, спрашивая встретившегося знакомого: «Как дела?» – мы вовсе не собираемся взаправду выслушивать, как они обстоят. Вопрос: «Почему не звонишь?» – вовсе не означает, что нашего звонка с нетерпением ждут. Дружеское похлопывание по плечу и возглас: «Рад тебя видеть!» – совсем не доказательство того, что к нам питают теплые чувства. Я вовсе не собираюсь видеть источник всех зол в урбанизме, распространении принципов городской цивилизации на все наше общество – не о том речь. Но не лишнее – напомнить об опасности выдавливания из человека сердечности, сострадания, истинности отношений. Все же у людей, проживающих вдали от мегаполисов, не потерявших таинственных связей с природой, живущих в ином ритме, по-иному ощущающих себя в соотношении с бесконечностью мироздания, в большой мере сохраняется эта способность к душевному отклику.

Кроме того, нам хотелось поразмыслить над тем, что несет с собой массовая культура, скажем, музыка западных групп, для людей, переставших ощущать свои корни. Я неничего не имею против рок-музыки – все дело в том, как ее воспринимать. Для Европы, Америки это – естественное порождение. Там люди уже наелись благами жизни, они могут позволить себе (как это было с хиппи) ненадолго взбунтоваться против городской цивилизации, ее бренных ценностей или условностей. Но когда увлечение всем тем же идет лишь от подражания внешней форме, корковому слою явления, обессмысливается то реальное содержание, которое за этим стоит. И совсем не безобидно то, что люди, забывая о собственной культуре, собственных корнях, воспринимают «Led Zeppelin» или «Deep Purple», «Boney М» или «ABBA», «EMINEM» или «Linkin Park» (смотря о каком десятилетии мы говорим) как вершинные достижения мировой цивилизации.

Нам хотелось задуматься о нашей собственной жизни, посмотреть на нее с иронией и в чем-то даже с сарказмом.

Попадая в непривычную для себя среду и пытаясь поправить то, что кажется ей неправильным, наша героиня на деле не поправляет, а рушит – не намеренно, не по умыслу, а, напротив, от желания сделать людям добро. Но в этом ее разрушении – огромная сила созидания, проявляющаяся в том хотя бы, что люди встают перед необходимостью прервать автоматизм своего бега, задуматься, попытаться оглянуться, посмотреть на себя и на мир со стороны. И в этой попытке по-новому увидеть и оценить себя и заключался для нас тот необходимый катарсис, без которого я вообще не мыслю финалов своих картин.