Жизнь и творчество Михаила Булгакова. Полный лексикон - Борис Вадимович Соколов Страница 66

Ладыжникова в 1929 г. Впервые на русском языке: Новый журнал. Нью-Йорк, 1969–1970, №№ 97, 98. Впервые в СССР: Современная драматургия, 1982, № 2. В сентябре 1925 г. Булгаков получил аванс Студии Е.Б. Вахтангова за будущую 3. к. 1 января 1926 г. было заключено с вахтанговцами соглашение на 3. к. По воспоминаниям второй жены драматурга Л.Е. Белозерской, инициатива исходила от театра, предложившего Булгакову написать комедию. Она утверждала, что сюжет 3. к. был почерпнут из заметки в ленинградской вечерней «Красной газете», где рассказывалось о раскрытии милицией карточного притона некоей Зои Буяльской, действовавшего под вывеской пошивочной мастерской. Текст этой заметки до сих пор не найден. Не исключено, что на самом деле внимание Булгакова привлек освещавшийся в октябре 1924 г. «Красной газетой» процесс Адели Адольфовны Тростянской, организовавшей притон и дом свиданий под видом пошивочной мастерской и массажно-маникюрного кабинета. Возможно также, что прототипом булгаковской Зои Денисовны Пельц послужила Зоя Петровна Шатова, содержательница притона, арестованная в Москве весной 1921 г. При ее аресте были задержаны пришедшие в притон за вином известные поэты Анатолий Мариенгоф (1897–1962) и Сергей Есенин (1895–1925). В мемуарном «Романе без вранья» (1926) Мариенгоф описал эту сцену: «На Никитском бульваре в красном каменном доме на седьмом этаже у Зои Петровны Шатовой найдешь не только что николаевскую белую головку, «Перцовку» и «Зубровку» Петра Смирнова, но и старое бургундское и черный английский ром. Легко взбегаем на нескончаемую лестницу. Звоним условленные три звонка. Открывается дверь. Смотрю: Есенин пятится… В коридоре сидят с винтовками красноармейцы. Агенты проводят обыск». Интересно, что сразу же после снятия 3. к. эпизод с 3.П. Шатовой был поставлен в прямую связь с булгаковской пьесой. В № 10 журнала «Огонек», появившемся в конце марта 1929 г., была опубликована статья следователя Самсонова «Роман без вранья» – «Зойкина квартира». Там утверждалось: «Зойкина квартира существовала в действительности. У Никитских ворот, в большом красного кирпича доме на седьмом этаже посещали квартиру небезызвестной по тому времени содержательницы популярного среди преступного мира, литературной богемы, спекулянтов, растратчиков, контрреволюционеров специального салона для интимных встреч Зои Шатовой. Квартиру Зои Петровны Шатовой мог посетить не всякий. Она не для всех была открыта и доступна. Свои попадали в Зойкину квартиру конспиративно, по рекомендации, паролям, условным знакам. Для пьяных оргий, недвусмысленных и преступных встреч Зойкина квартира у Никитских ворот была удобна: на самом верхнем этаже большого дома, на отдельной лестничной площадке, тремя стенами выходила во двор, так что шум был не слышен соседям. Враждебные советской власти элементы собирались сюда как в свою штаб-квартиру, в свое информационное бюро». Очевидно, задним числом 3.П. Шатовой стремились пришить «политическое» дело и даже переносили на ее притон, где кажется, ограничивались только нелегальной торговлей спиртным, атрибуты булгаковской 3. к. – тайного дома свиданий.

11 января 1926 г. Булгаков читал текст пьесы вахтанговцам. По настоянию театра, в целом восторженно принявшем 3. к., драматург внес ряд изменений и дополнений. 3. к. из 4‐актной превратилась в 3‐актную пьесу. Некоторые купюры носили цензурный характер, в частности, сняли частушку, исполняемую Мертвым телом: «Пароход идет прямо к пристани, будем рыб кормить коммунистами». Уже после премьеры 3. к. по настоянию Главреперткома было сделано дополнение в финал, усиливающее торжество закона и рабоче-крестьянской милиции. Если первоначально Аметистов и Херувим благополучно скрывались из квартиры, что вызывало реплику Зои: «А убийцы бежали!», то теперь агент угрозыска сообщал по телефону: «Да, да, взяли в подъезде Аметистова и Херувима с горничной». Несмотря на почти постоянные аншлаги, 9 ноября 1927 г. 3. к. была снята с репертуара, в апреле 1928 г. возвращена на сцену, а 17 марта 1929 г. окончательно запрещена. В конце 20‐х гг. 3. к. ставилась также Киевским русским драматическим театром, Драмтеатром им. А.В. Луначарского в Ростове-на-Дону, Тифлисским рабочим театром, Крымским государственным драматическим театром, Театром русской драмы в Риге и рядом других театров. Сам Булгаков за три недели до премьеры в № 40 журнала «Новый зритель» следующим образом определил жанр 3. к.: «Это трагическая буффонада, в которой в форме масок показан ряд дельцов нэпманского пошиба в наши дни в Москве». В 1935 г. в связи с переводом 3. к. на французский, сделанным актрисой Марией Рейнгардт, Булгаков создал новую сокращенную редакцию пьесы, освобожденную от многих реалий 20‐х гг., а также от упоминаний различных политических деятелей: В.И. Ленина, И.В. Сталина и др., внесенных во французский текст переводчицей. Драматург добился, чтобы в переводе были сделаны изменения в соответствии с новой, второй редакцией 3. к. С этой редакции в мае 1935 г. советский литератор Эммануил Львович Жуховицкий и секретарь посольства США в Москве Чарльз Юстис Боолен (1904–1974) (в 50‐х гг. он стал американским послом в СССР) перевели пьесу на английский.

Сохранились воспоминания Л.Е. Белозерской о постановке 3. к. в Театре им. Евг. Вахтангова: «Надо отдать справедливость актерам – играли они с большим подъемом. Конечно, на фоне положительных персонажей, которыми была перенасыщена советская сцена тех лет, играть отрицательных было очень увлекательно (у порока, как известно, больше сценических красок!). Отрицательными здесь были все: Зойка, деловая, разбитная хозяйка квартиры… (Ц.Л. Мансурова), кузен ее Аметистов, обаятельный авантюрист и веселый человек (имевший литературным прототипом, как и Остап Бендер романов Ильи Арнольдовича Ильфа (Файнзильберга) (1897–1937) и Евгения Петровича Петрова (Катаева) (1903–1942) «Двенадцать стульев» (1928) и «Золотой теленок» (1931), диккенсовского Джингля из «Посмертных записок Пиквикского клуба» (1837). – Б. С.), случайно прибившийся к легкому Зойкиному хлебу (Рубен Симонов). Он будто с трамплина взлетал и садился верхом на пианино, выдумывал целый каскад трюков, смешивших публику; дворянин Обольянинов, Зойкин возлюбленный, белая ворона среди нэпманской накипи, но безнадежно увязший в этой порочной среде (А. Козловский), председатель домкома Аллилуйя, «око недреманное», пьяница и взяточник (Б. Захава).

Хороши были китайцы (Толчанов и Горюнов), убившие и ограбившие богатого нэпмана Гуся (здесь характерная ошибка мемуаристки: Гусь в комедии – совсем не нэпман, а ответственный советский работник, коммунист, при этом склонный обильно запускать руку в государственный карман. – Б. С.). Не отставала от них в выразительности и горничная (В. Попова), простонародный говорок которой как нельзя лучше подходил к этому образу. Конечно, всех их в финале разоблачают представители МУРа.

Вот уж подлинно можно сказать, что в этой пьесе «голубых» ролей не было! Она пользовалась большим успехом и шла два с лишним года. Положив руку на сердце, не могу понять, в чем ее криминал, почему ее запретили».

В снятии со сцены 3. к., по всей видимости, главную роль сыграла одиозность имени Булгакова и развернувшаяся в 1929 г. общая кампания по запрету его пьес. Нэп уже отошел в прошлое, и