В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман Страница 66

Киева. Это Мануильский мне сам говорил. Таким образом, один из главных советских деятелей, до сих пор оставшийся верным сторонником Сталина, по своему происхождению является самым настоящим кулаком. Я в Киеве видел его мать – она приезжала к сыну. Простая женщина со спокойным лицом, обрамленным низко спущенным на лоб платком. Не помню, что толкнуло Мануильского заняться революцией. Но в 1905 или 1906 году, будучи семнадцатилетним подростком, он участвовал в каком-то деле. Если мне память не изменяет, в подготовке восстания во флоте. Их поймали и приговорили к смертной казни. Казнили ли более старших участников этого дела – я не знаю. Не помню, чтобы Мануильский об этом говорил. Во всяком случае, ему, как несовершеннолетнему, казнь была заменена каторгой. Он скоро бежал. Жил в Париже, где около Ленина и стал марксистом. Мануильский был полон революционного, коммунистического энтузиазма, что, во всяком случае, в то время в нем как-то уживалось с хохлацким[326] добродушием. Изменился ли он потом, когда стал одним из руководителей Коминтерна, это я не знаю.

Он постоянно рассуждал о том, как большевики перестроят всю жизнь в России, и, может быть, даже успеют и в Европе вызвать социальную революцию. В последнем, впрочем, он не был уверен, так как не сомневался, что советская власть не вечна.

– Нас не могут не прогнать. Слишком уж мы мешаем буржуям. Слишком большой тарарамбам сделали, – не раз говаривал он мне.

Не проходило вечера, чтобы Мануильский не восхвалял и не превозносил Ленина. По его словам, гениальнее «Ильича» не было человека в истории.

– Подумайте только, в какую мы эпоху живем. Являемся свидетелями и участниками гениального осуществления гениального учения Маркса. Результаты должны, конечно, быть потрясающие.

Они действительно вышли потрясающие. Сообразительный и быстрый мужицкий ум Мануильского этого не может не понимать теперь. Но, вероятно, не всякому легко отказаться от своего положения и признаться в своих заблуждениях.

Во время обеда Мануильский обыкновенно сидел рядом со Сталиным и всегда ему что-нибудь оживленно рассказывал. А Сталин молча слушал или отделывался короткими репликами. Но все же было ясно, что они не впервые вместе и что им не надо много говорить, чтобы понимать друг друга. Наоборот, Раковский редко вел застольные беседы со Сталиным. Он точно избегал его или, вернее, не удосуживался с ним разговаривать. Раковский держался как-то особняком, не расставался со своим большим темно-желтым портфелем и вид имел озабоченный и важный. Он, конечно, был преисполнен важностью своей миссии – разделить чужую страну на две части.

Через несколько дней после того, как мы вселились в здание дворянского собрания, его большой пустой зал оживился и наполнился народом. В нем собрался съезд народных учителей, конечно, организованный большевиками.

Мануильский выступил с приветственной речью. Он говорил о столетнем юбилее Карла Маркса и обещал учителям, что они скоро заживут счастливой жизнью.

Из выступлений на этом съезде запомнились только два. Священник в рясе проклинал царский режим, при котором, по его словам, дворянство умышленно держало народ в темноте. С особой яростью он нападал на кн. Н. Долгорукова[327]. Как хорошо известно, кн. Долгоруков был горячим сторонником развития дела народного образования. Советизировавший священник[328] делал вид, что он этого не знал, и возлагал все надежды на советскую власть. Слушали его молча.

Долго молчали они также, когда на трибуне появился Раковский, но, наконец, не выдержали и после какой-то революционной фразы, произнесенной с резким акцентом, со всех сторон послышались крики: «Отправляйтесь к себе в Румынию!»

Раковский не ожидал таких реплик и, обозвавши курских народных учителей контрреволюционерами, быстро ушел из зала заседаний.

После этого немолодого священника вышел молодой почти безусый учитель и начал громить советскую власть. По заблестевшим глазам слушавших я сразу понял, что в зале у него много сторонников. Устроители не ожидали такого выступления, растерялись, и смелого оратора несколько минут никто не прерывал. А потом большевики опомнились, повскакали с мест, начали вопить и оратору пришлось оставить трибуну.

Он быстро проходил мимо меня по боковому проходу залы, когда я расслышал дружеское предостережение:

– Вася, смывайся поскорее.

– Ничего, не тронут, – сказал он, немного бравируя. Но сейчас же покинул зал.

Я не знаю, что с ним сталось потом.

Вечером, когда мы уже потушили электричество и собирались спать, Мануильский сказал мне:

– Черт их подери, как худо у них был организован съезд. Как же можно было выпускать такого господина. На местах еще не умеют как следует устраивать собрания и дирижировать ими. А это совершенно необходимо. Без этого диктатура пролетариата полетит в тартарары. Ну, ничего, ЦК партии их постепенно этому научит, и будут все думать как один. Ведь все равно лучше не придумают, чем Маркс и мы, его последовательные ученики.

Город Курск жил своей жизнью, упорно стараясь делать вид, что ничего особенного не произошло и что советская власть является каким-то проходящим обстоятельством.

Частные лавки еще были открыты, рестораны тоже. Церквей в городе еще никто не закрывал. Шла Страстная неделя[329]. Народ ходил в церковь. Все, казалось бы, идет своим порядком. Правда, вооруженные матросы разъезжали по городу.

Они, вероятно, кого-то вылавливали, но не очень усиленно. Массового террора в Курске еще не было.

В городе шла ликвидация частей старой армии. В местной советской газете появилось объявление в траурной рамке о роспуске одного из полков сорок четвертой дивизии. Судя по тексту, оно было составлено офицерами, но в то же время составители написали что-то невнятное о расчищении дороги для новой жизни. Это новое действительно появлялось. В Курске впервые мне пришлось увидеть русские части Красной армии. Кажется, их формировал Подвойский. Это был уже не сброд Красной армии, а настоящие воинские части. Одинцов ими остался доволен.

«Такими можно командовать», – заметил он.

Принимал парад Раковский. Он стоял в автомобиле, а мимо него дефилировали красноармейцы. Затем их расставили полукругом, и Раковский произнес речь. Говорил иностранец на довольно хорошем русском языке. Тяжко было это зрелище.

Если бы только куряне знали, что с ними будет через год!

Сталин разговляется

Приближалась Пасха. В тот год она была 5 мая нового стиля. Все печальнее гудел звон страстной недели. Замелькали на улицах свечки Великого четверга[330]. Народ входил и выходил из церквей. А советская делегация продолжала сидеть в здании дворянского собрания, ожидая вестей, не то из Москвы, не то из Киева. В общем, вести должны были прийти, конечно, не прямо, но