Далёкие, близкие - Андрей Седых Страница 7

Словно солнце мы похоронили в нем.

Хорошо помню, что тогда, во время наших прогулок, читал мне Мандельштам. О Феодосии, где ’’девушки стареющие в челках, обдумывают странные наряды”; очень он любил медлительность и плавность стихотворения ’’Сестры — тяжесть и нежность — одинаковы ваши приметы” и без конца мог повторять ’’Образ твой, мучительный и зыбкий”.

Мандельштам знал, что я пишу стихи и как-то вечером заставил меня их прочесть. Было это что-то очень экзотическое, — только две строки и остались у меня теперь в памяти, да и то потому, что покойный Георгий Иванов в Париже часто дразнил меня этими стихами: ”И потом с тобой лягу рядом, на душистом ложе твоем”... Мандельштам поворочался на своем ложе-диване и задумчиво сказал:

— Знаете, юный мой друг, ваши стихи нисколько не хуже и не лучше стихов Надсона!

Я по наивности был даже польщен этим отзывом: любил Надсона и считал его большим поэтом. Но потом, поразмыслив, понял, — для Мандельштама Надсон был отрицанием поэзии, воплощением слащавой сентиментальности, и стихи мои этим отзывом он зарезал... После этого разговора я уж никогда стихов не писал. Надеюсь, это доброе дело зачтется ему в царстве теней.

Позже я рассказал Волошину об этом отзыве Мандельштама. Златокудрый Зевс смеялся и уверял, что Осип — человек пристрастный, и что Надсон — это естественный этап. Нужно только учиться, работать и писать... Но ведь Волошин и сам был такой. Марина Цветаева рассказывает, как однажды, на литературном вечере у Алексея Толстого читал свои стихи ’’какой-то титулованный гвардеец: луна, лодка, сирень, девушка... В ответ на это общее место — тяжкое общее молчание. И Макс, вкрадчиво, точно голосом ступал по горячему: — У вас удивительно приятный баритон. Вы — поете?”. ’’Никак нет”. ’’Вам надо петь, вам непременно надо петь”. Клянусь, что ни малейшей иронии в этих словах не было: баритону, действительно, надо петь”.

Иногда мы вдвоем с Мандельштамом отправлялись в Коктебель. У Волошина этим летом жили молодой поэт Георгий Шенгелли, Аллегро-Соловьева, братья Кедровы. Всякий день на вышке башни собиралось много народу, — читать стихи, спорить о поэзии и петь. Большей частью происходили эти сборища по ночам — удивительные были ночи в Коктебеле! Море лежало неподвижно и фосфорилось, а сине-бархатное, темное небо было усеяно крупными алмазами. Позже над Карадагом поднималась луна, освещала ’’профиль Макса”, — так все коктебельцы называли скалу, спускавшуюся к морю. Какое-то сходство, действительно, было. Волошин читал свои стихи о революции и объяснял связь между Октябрем и русским историческим прошлым, со Стенькой Разиным, который ’’опять придет чрез триста лет”. Мандельштам петушился и утверждал, что в его стихах тоже есть большая связь с современностью. Особенной связи мы тогда не видели, но совсем недавно в ’’Воздушных Путях” я прочел стихи последних лет Мандельштама и увидел, что свою связь с современностью поэт все-таки доказал:

Пора вам знать, я тоже современник,

Я человек эпохи Москвошвея

Смотрите, как на мне топорщится пиджак,

Как я ступать и говорить умею.

Попробуйте меня от века оторвать,

Ручаюсь вам — себе свернете шею.

Шли времена, когда всем рекомендовалось быть ’’созвучными”. Мендельштам был ’’современник”, но ’’созвучным” он никогда не стал и жестоко за это поплатился:

Душно, и все-таки до смерти хочется жить.

С нар приподнявшись на первый раздавшийся звук,

Дико и сонно еще озираюсь вокруг, —

Так вот бушлатник шершавую песню поет

В час, как полоской заря над острогом встает.

Все это пришло потом, позже, ”в черном бархате советской ночи”. В те же времена, когда я его знал, Мандельштам писал, за редкими исключениями, на очень отвлеченные темы и находился под влиянием символистов. Был он большим мастером слова, скупо взвешивал каждую строфу, долго и мучительно вынашивал в себе стихи, беспощадно относился к своей и к чужой поэзии. Это сближало его с Ходасевичем, — только сходство кончалось шлифовкой стиха, совершенством формы, суровым отношением к своему мастерству. Люди же они были совсем разные, — по темпераменту и по душевному складу.

Теперь, когда я вспоминаю Мандельштама, в памяти неизменно возникает башня Волошина, светлая крымская ночь и взволнованный голос поэта, читающего стихи:

Божье имя, как большая птица,

Вылетело из моей груди.

Впереди туман густой клубится,

И пустая клетка — позади...

И он показывал при этом на свою цыплячью грудь, — пустую клетку, и в глазах его стояли слезы умиления. Бедный Мандельштам! Его, как и Волошина, затравили, не печатали, загнали в ссылку и никто в точности не знает, где и при каких обстоятельствах он умер... Остыл согретый песок и вчерашнее солнце унесли на черных носилках.

А Волошина в последний раз я встретил на Итальянской улице. Он был растерян, в городе хозяйничали большевики и по ночам расстреливали.

— Мне советуют уехать в Коктебель, — сказал он. — В такое время, как сейчас, страшно жить одному, в башне. Холодно и одиноко. У меня, правда, остались книги... Пока еще остались!

Это все, что запомнил я из нашего прощального разговора. И еще помню: у него в руках была крючковатая палка крымских пастухов, некое подобие библейского посоха. Он ушел, опираясь на свой посох, и на этот раз лицо его было суровое, без улыбки.

М. А. АЛДАНОВ

В молодости он был внешне элегантен, от него веяло каким-то подлинным благородством и аристократизмом. В Париже, в начале тридцатых годов, М. А. Алданов был такой: выше среднего роста, правильные, приятные черты лица, черные волосы с пробором набок, ’’европейские”, коротко подстриженные щеточкой усы. Внимательные, немного грустные глаза прямо, как-то даже упорно глядели на собеседника... С годами внешнее изящество стало исчезать. Волосы побелели и как-то спутались, появились полнота, одышка, мелкие недомогания. Но внутренний, духовный аристократизм Алданова остался, ум работал строго, с беспощадной логикой, и при всей мягкости и деликатности его характера — бескомпромиссно. Алданов больше всего на свете боялся кого-нибудь обидеть или задеть, но когда речь шла о принципах — всегда занимал твердую и совершенно определенную позицию.

Чем ближе человек, чем лучше его знаешь, тем труднее о нем писать. Именно это затруднение испытал я, решив написать об Алданове. Знакомство наше и дружба охватывают длительный, тридцатилетний период. Были годы, когда мы встречались в редакции ежедневно, работали в одной и той же комнате, за двумя соседними столами. Последние 10-12 лет, которые Марк Александрович провел во Франции, между нами шла регулярная переписка. И, в конце концов, когда