Леонтий Раковский - Суворов и Кутузов (сборник) Страница 80

Суворов воевал в Польше, когда Зубов посватался.

Грушенька, Аграфена Ивановна Хвостова, двоюродная сестрица, нашептывала Наташе: у этого рука больная, тот кривой, у того нос долог.

Конечно, приискивали Наташе женишка, чтоб себе повыгоднее.

– Дешева рыба на чужом блюде!..

Отбила, отговорила разных женихов. Сватался сын Николая Салтыкова – мальчик для воспитания. Подзуживала: слепой, кривой!

Потом Долгорукий Сережа. Хороший парень. Благонравен, не мот. Чиновен. Грушенька выискала, нашла: родня Николаю Салтыкову, неудобно. Димитрий Иванович писал о нем, явно обносил: «ветроверие»…

Еще – Трубецкой. Единственный сын: добрых поступков и воспитания. Премьер-майор. А оказалось – пьет. Вся родня пьет. В долгу как в шелку.

Дальше – Эльмпт, самый приятный Александру Васильевичу из женихов. Юноша тихого портрета. Лица и обращения не противного. В службе беспорочен. По полку – без порицания. Хвостовы высмотрели: у Эльмпта рука плоха. От дуэли. Так не так, а брак.

И вот – пятый.

Раз-два-три-четыре-пять,Вышел зайчик погулять…

Вышла замуж. За жениха предстательствовала сама царица. А Наташа раз уже писала, что без отрицания исполнит волю отца купно с волею императрицы.

Люб или не люб – уговорили. Двадцатилетнюю девчонку легко уговорить, – молодо-зелено. Жених-то не стар, но и не из очень молодых: на десять лет старше невесты.

Николая Александровича Зубова Суворов давно знает. С турецкой кампании. Служил ничего. Александр Васильевич посылал его из армии к царице со столь радостным известием о рымникской победе.

До замужества Наташа правила судьбой отца. Теперь – отрезанный ломоть, и он свободная птица. Свадьба была восемь месяцев назад, в апреле.

– Хорошо, что не в мае, – век маяться…

…Ох, и намаялся же в Финляндии и в Херсоне.

– Лучше бой!

Шли на приступ Праги с песней:

Ах, на что ж было огород городить,Ах, на что ж было капусту садить?

Вспомнились стихи, что послал Державину из Варшавы в ответ на его поздравление:

Ах! Сродно ль той прибегнуть к мщению,Кто век свой милости творит!Карать оставя Провиденью,Сама, как солнце, возблестит!

Поляки, магистрат города Варшавы, поднесли Суворову золотую табакерку с надписью: «Warszawa – zbawcy swemu».[76]

– А цел ли жезл?

Он невольно тронул лежавший позади сверток. Там шкатулка с орденами. Там фельдмаршальский мундир.

Выплыло жирное, всегда веселое лицо Безбородки.

Нескладный. Ноги толстые, в белых чулках. Чулки почему-то всегда сползают. Точно покойный великолепный князь Тавриды Григорий Александрович. Неряха. Женолюб.

…Как еще Наташа убереглась? Сначала, после Смольного, жила во дворце у Екатерины II. Царица подарила ей свой вензель, отличила. Пожаловала в фрейлины.

Александр Васильевич поступил резко, по-солдатски: взял Наташу домой. Поместил у своей младшей сестры Машеньки, а потом к старшей – Анне Горчаковой, к ее дочери Груше.

Царицын двор.

– Для двора потребны три качества: смелость, гибкость, вероломство.

Пришли на ум стихи из Ал-Корана. Сура[77] 109-я. Сура ал-кафирин.[78]

Хорошо там сказано:

Ля а’буду ма та’будун,ва ля антум а бидуна ма а буду.Я не поклоняюсь тому, чему вы поклоняетесь,и вы не поклоняетесь, чему я поклоняюсь.

…Надоело сидеть ничего не делая. Устал, от тряски заболела спина.

– Скоро ли приедем?

Постучал кулаком:

– Прошка, скоро ли?

– Скоро, уже видать! – весело откликнулся с козел.

– Ишь, к молодой жене едет, так не брюзжит, как муха в щели!

Молодка, молодка молодая…Солдатка, солдатка полковая… —

запел вполголоса, чтобы не разбудить Ивашева.

Наконец приехали, стали.

– Петр Никифорович, приехали!

– Что? Что? – вскочил тот.

Суворов уже отворил дверцу и с удовольствием вылез из дормеза.

У небольшой хаты стоял с фонарем адъютант Столыпин, который на перекладной тройке ехал впереди с поваром, заготовляя ночлег и еду.

– Ну как, мальчик? – спросил его Суворов.

– Все готово, ваше сиятельство. Постель, самовар, вода.

– Молодец!

Суворов взбежал на крылечко. Повар Мишка стоял у раскрытой двери:

– Пожалуйте сюда, ваше сиятельство!

Суворов вошел в маленькую комнатку, – в этой половине дома было всего две комнаты.

В печке ярко горели дрова. На лавке шумел самовар. За тонкой перегородкой – вторая комната. В углу возвышалось сено, покрытое простыней, лежала подушка, суворовский плащ, которым Александр Васильевич накрывался. Стояла кадка с водой, ведро. На столе, освещая посуду и приготовленный ужин, горела в походном подсвечнике свеча.

Суворов сбросил на руки Столыпина шинель и заходил по комнате, разминаясь после долгого сидения.

– Бисм-аллахи-р-рахмани-р-рахим![79] – повторял он.

Надо раздеваться, окатиться водой – и за чай.

Он сел на табурет и подставил Прошке ногу:

– Ну, тяни сапог!

Прошка стащил сапоги.

Суворов перешагнул во вторую комнату, где стояла вода, мигом разделся и приказал Прошке:

– Лей!

Прошка облил его холодной водой.

– Эх, хор-рошо! Эх, чудесно! – приговаривал Суворов, растираясь. – Готов! Полотенце!

Он схватил из рук камердинера полотенце и, вытираясь, запрыгал по комнате, напевая:

– Бисм-аллахи-р-рахмани-р-рахим! Бисм-аллахи…

– Ратуйте! Матка бозка! Иезус, Мария! Ратуйте![80] – раздался вдруг истошный бабий вопль из угла.

Что-то черное шлепнулось с печки – Суворов невольно отскочил в сторону и глядел с изумлением.

Это была старуха. Она дико вытаращила глаза на Суворова и с криком «ратуйте!» кинулась опрометью вон из хаты.

– Что такое? Откуда она? – спросил Суворов.

Столыпин бросился за старухой вдогонку.

Повар Мишка, пряча улыбку, чесал в смущении голову:

– Тут, ваше сиятельство, должно, запечье есть. Стало быть, старушка задремала, не слыхала, как мы прибирали, а потом и перепугалась.

– Да вы-то чего смотрели?

– Кажись, все осмотрели, а вот какое дело…

Через минуту вернулся Столыпин.

– Ну, что она?

– Испугалась, ваше сиятельство. Говорит: думала… простите, – замялся адъютант.

– Черт, – подсказал Суворов.

– Так точно, черт!

– Конечно. Голый человек скачет по хате, говорит неизвестно по-каковски – не кто иной, как черт! – смеялся Суворов. – Старуха-то ведь по-арабски не знает. Снеси-ка ей рубль, а то еще родимчик прикинется!..

II

В пути Столыпин все время ехал впереди фельдмаршальского дормеза. Суворов приказал ему: