Маргарита Былинкина - Всего один век. Хроника моей жизни Страница 90

«Лида, там еще есть салат. Возьми себе…» — сказала тетя Милуша, тихо покачивая ногой и пуская дымок в свежий темнеющий воздух.

Дело, конечно, не в еде и питье, и потому, поздравив именинницу, мы скоро отправились домой. Маму такой юбилейный прием поразил в самое сердце, обида оказалась такой острой, что их полувековое совместное странствие во времени на том и завершилось.

То, что для одного — пустяк, для другого — травма. Тетя Милуша никогда не придавала значения условностям. Ежегодно она сама по себе приходила на мой день рождения, а, заходя к нам в гости, шла на кухню, поднимала крышки кастрюль и запросто объявляла: «Что-то я, девочки, сегодня недоела…». Она наверно, была уверена, что и Лида явится на ее большое торжество без церемоний. Но Лида со своими больными нервами, измотанная гипертонией и недавно пережившая смерть тети Маруси, стала еще более чутко, даже болезненно реагировать на отношение к себе других, даже близких людей. Она ждала и готовилась к торжествам: ведь им, ялтинским девицам-красавицам, уже по 70! И думала, что, конечно, будет в числе первых, кого пригласят на праздник. В старости разочарование одного дня может убить чувства многих лет. Старинные попутчицы-подруги перестали общаться.

В последний раз я встретила тетю Милушу летом 75-го года в Малино. Я шла домой со станции, она направлялась к поезду встречать из Москвы Марину. Совсем седая морщинистая старуха, но с еще ясными зелеными глазами, она понуро везла коляску с внучком Максимкой. Сердце у меня невольно сжалось, мы перекинулись парой малозначащих слов и разошлись. Ни она, ни мама, ни я и никто другой не сделал ничего, чтобы все стало по-прежнему. Наверное, по-прежнему ничего не бывает. Бывает по-новому.

Поздней осенью 76-го года Людмила Александровна Артемова, урожденная Потоловская, умерла. Ушел из жизни один из ярких символов моего детства — тетя Милуша. Наше с мамой отсутствие на ее похоронах на долгие годы прервал и мою связь со всеми членами «клана» Потоловских. Они не знали, а мы им не сообщали, что незадолго до этого грустного события, в том же 76-м году, у нас случилась своя беда, навсегда изгнавшая покой из наших душ. Эти патетические слова далеко не в полной мере отражают то, что случилось в нашем доме, но прежде надо рассказать о другом, теперь уже о моем юбилее, который я отметила несколько раньше, в 75-м году.

В декабре 75-го ни с того ни с сего на меня обрушилось пятидесятилетие. Каким-то образом природа насчитала мне 50 прожитых лет. Волосы мои не только не начинали седеть, но, напротив, стали усиленно темнеть с корней (все-таки мама — шатенка, отец — брюнет) и приходилось временами бывать в парикмахерской, чтобы образ «пышной блондинки» не тускнел. Вот, пожалуй, и все видимые (точнее — невидимые) изменения, происшедшие со мной за последние несколько лет. Тем не менее мои институтские коллеги, столь же удивленные, сколь и я, преподнесли мне поздравительный адрес, подтверждавший этот странный, но неоспоримый факт. Чтобы закрепить в сознании событие, выведшее меня на финишную прямую к пенсии, я решила эту дату отметить иначе, чем обычный день рождения.

На ужин в «дубовом зале» старого Дома литераторов мною были приглашены пятнадцать приятельниц, редакторш и коллегш, с которыми я дружила или вместе работала не менее двадцати лет. Мужчины на дамишник позваны не были: хотелось побалагурить — без градуса и кокетства — так, как можно дурачиться только в женском обществе, да к тому же молодицам, уже не слишком обеспокоенным сексуальными проблемами.

Все мои гостьи должны были получить от меня памятные медали за сверхсрочную дружбу. Медали ручной работы представляли собой двадцатикопеечные монеты в металлической оправе из консервной жести, подвешенные на полосатых цветных ленточках к английским булавкам. Медали с цифрой 20 (правда, не «лет», а «коп.») выглядели как настоящие и были снабжены именными удостоверениями, где указывались права и обязанности медалистки.

В частности, «Правила ношения» предписывали: «носить — на правой стороне левой груди», «не носить — в мужском обществе, где знак 20 (коп.) может быть принят за указание стоимости уцененного товара», и т. п.

Именинница тоже не осталась без дамского внимания и получила орден в виде бутоньерки.

При вручении ордена смуглая жгучеглазая индуска Скина Вафа, моя давняя приятельница и редактор из «Худлита», произнесла пафосную речь, запечатленную на бумаге.

«Ее Величеству королеве Марго Быль-Инкиной по случаю Пяти без Десятилетий Дня Рождения.

Великочтимая сеньора!

Сердечно поздравляем со столь знаменательной датой и желаем Вам и Богине, сотворившей (это о маме моей. — М.Б.) Вас, неистощимого юмора, неисчерпаемых душевных сил и крепкого здоровья.

Пусть Ваши ясные очи по-прежнему искрятся весельем, Ваши алые уста изрекают мудрые истины, а Ваше чело сияет красотой.

За выдающиеся заслуги в деле популяризации латиноамериканской литературы и развития медицины на благо человечества (намек на мои фармацевтические познания. — М.Б.) Ваше Величество награждается орденом Красоты и памятным музыкальным подарком».

Музыкальный подарок — блестящая звонкая сковородка.

Шутили, злословили, веселились от души. Я не знала, что так безмятежно веселюсь в последний раз.

«Серебряную» памятную медаль я сделала и для мамы, но не из 20-копеечной, а из 50-копеечной монеты. Меня удивило, что она не очень-то ей обрадовалась, и расстроило, что она не могла поехать в ЦДЛ на дамишник. Мол, голова побаливает, отпразднуем дома, позже.

В начале 76-го года я простудилась, и из поликлиники Литфонда пришла врачиха. Она прослушала меня, заодно осмотрела маму и говорит ей: «Ну, у вас-то все в порядке». Мама с какой-то веселой бравадой отвечает: «А это что такое? Взгляните!» Так она всегда указывала на белый гриб под елкой. На этот раз указала на грудь, где прощупывалась опухоль. Опухоль действительно была плохая.

Мама мне долго ничего не говорила: берегла. Потому и в ЦДЛ не поехала, а цифра 50 на медали будто извещала ей, сколько лет жизни она смогла мне отдать. А я ничего и не подозревала.

Поликлиника Литфонда направила ее к молодому, но опытному хирургу Юлию Крейдлину. Последовала операция, резекция.

На следующее после операции утро я ехала на автобусе в больницу, где мама лежала в реанимационной палате. Над домами поднималось почему-то огромное-преогромное красное солнце, а в душе было пусто-пусто.

Мама, слава Богу, выдержала операцию под общим наркозом и после больницы вела себя стоически. Но вскоре пришла беда: у нее стали так сильно болеть ноги, что она могла лишь с палкой передвигаться по квартире. Мы о том никогда друг с другом не говорили, но отныне над нами висела постоянная угроза рецидива ее недуга.