Леонтий Раковский - Суворов и Кутузов (сборник) Страница 93

Суворов все жужжал:

– Последуй Аристиду в правоте, Фабрициану в умеренности…[86]

Вдруг разом остановился, так что Алексис чуть не наскочил на него.

– А кто такой Фабрициан? Знаешь?

В Париже, в «Синем кабачке», хозяин был Фабрициан. Но он неумерен во всем. Вероятно, не тот.

От усталости, от духоты, пыли, досады брякнул прямо:

– Не знаю!

Суворов отскочил. Смотрел неласково, строго.

И тут Алексис вспомнил: в Петербурге все предупреждали – у Суворова остерегись говорить «не знаю».

– Незнайка. Немогузнайка! – измывался фельдмаршал. – Солдат должен все уметь, все знать! Я все знаю!

Алексис вспыхнул. Вырвалось невольно:

– Нет, ваше сиятельство, и вы не все знаете!

Суворов удивленно воззрился:

– А ну-ка скажи, я не знаю?

– А как звали мою прабабушку?

Фельдмаршал рассмеялся. Хлопнул его по плечу:

– Молодец, Алешенька! Нашелся! Бабушку знаю – Авдотья, а прабабушку – помилуй Бог!

И пошел опять вышагивать.

Они шли уже по тропинке. Свернули куда-то в сторону, пошли кустами, кустами, и вот – громадный сухой ров.

Через глубокий ров перекинуты две тонкие жердинки.

Суворов как шел, так и пошел по этой кладочке. Уверенно и ловко, как по полу. В один миг очутился на том берегу рва.

А фазан на секунду замешкался – как тут идти? Потом очертя голову кинулся вслед за фельдмаршалом.

Ступил раз, два, три. Проклятый каблучок соскользнул с жердинки. Алексис качнулся вправо, влево, попробовал удержать равновесие, взмахнул руками, как птица крыльями, готовясь лететь, и – полетел вниз.

Но, падая, успел как-то схватиться руками за кладочку. Повис надо рвом, болтая ногами. Потом сообразил: перехватывая то одной, то другой рукой жердинки, перебрался через ров.

Не полез в бурьян, в камни, в битые черепки за своей шелковой красной шляпой. Побежал вслед за фельдмаршалом.

Суворов точно не видел, что произошло, – уже был далеко.

Алексис шел, на ходу зализывая оцарапанную руку. Куафюра его растрепалась – голова была взлохмачена, дика. Эпикурейский галстук съехал на сторону, лицо пылало. Он хромал: предательский каблучок так-таки сломался…

Алексис уже не смотрел по сторонам, – было все равно, куда идти и сколько идти. Поднялись на горку, спустились в лощину. Прошли лужок, и внизу – река.

Суворов еще на ходу сбросил куртку, быстро скинул сапоги, белье. Взял одежду, сапоги в руку и бросился в реку. Он плыл, покрякивая от удовольствия, и оглядывался.

Фазан едва приковылял к берегу. Невольно глянул на себя, на кафтан, камзол, башмаки. Ленты, пуговицы, пряжки. Ежели раздеваться, все отстегивать и снимать – Суворова и след простынет.

Алексис перекрестился и бухнул головой с берега – только брызги во все стороны.

Плыл отменно легко, саженками. Над водой мерно мелькали оплюхшие кружевные манжеты да горбатилась, дыбилась над водой зеленая атласная спина…

Противоположный берег был глинист и крут. Фазан увяз в глине, едва выдрал ноги, на четвереньках взобрался наверх.

Вода стекала с него ручьями. Камзол из коричневого стал желтым, а чулки из желтых – коричневыми. Волосы окончательно развились, висели по плечам, как у протодьякона. Башмаки все в глине, в башмаках чвакала вода.

А Суворов бежал уже по лугу. Впереди виднелись зеленые мундиры мушкатеров.

Вымокший, словно курица, полинявший с ног до головы, плелся Алексис. Мокрый атлас свисал на ходу.

Алексис был красен и зол. Он знал, что его вид смешон, но шагал твердо: второй каблук отломал сам, чтобы не хромать.

Офицеры выстроенного на лугу полка отворачивались. Солдаты беззвучно тряслись от смеха, – в строю у фельдмаршала Суворова не больно поговоришь!

– Что, умаялся, Алешенька? – участливо спросил Суворов, когда Мещерский подошел к нему.

– Нет, ничего, – буркнул тот.

«В отца! Упорен. Тверд. Молодец!» – подумал Суворов.

Спросил:

– В гвардии был записан сержантом?

– Точно так!

– Дай-ка мне шпагу, – обернулся Суворов к светлоусому капитану.

Суворов взял шпагу и передал ее Мещерскому:

– Вон, впереди – вал. Взять его штурмом!

Скомандовал:

– Первая рота, слушай команду подпоручика князя Мещерского! Веди, Алешенька!

Мещерский выбежал вперед и, закричав: «За мной, ура!» – побежал изо всех сил к валу.

Рота гаркнула «ура» и дружно кинулась за ним.

Мещерский бежал с удовольствием: он чувствовал – этот искус последний.

И вдруг, когда до вала осталось не более полусотни шагов, впереди блеснул огонь, что-то грохнуло, и горячая и дымная волна ударила в него. Чуть не сшибла с ног.

От неожиданности Мещерский на мгновение остановился, шатаясь.

«Холостыми», – пронеслось в мозгу.

– Коли, руби! – истошно заревел он, кидаясь к валу. Он обогнал неторопливо, привычно бегущих мушкатеров и раньше всех вскочил на вал. Мещерский так разъярился, что чуть в самом деле не пырнул шпагой первого попавшегося артиллериста.

…Когда вернулись с ученья в главную квартиру, Суворов кликнул своего цирюльника Наума:

– Остриги их благородие. В кружок.

Через минуту от пышной парижской куафюры с буклями и «кошельком» на затылке не осталось и следа.

Суворовский вестовой принес от каптенармуса новый офицерский мундир, сапоги, каску.

– Вот так-то лучше, Алешенька! Теперь ты не только по душе, но и по виду русский! – ласково сказал Суворов, обнимая бывшего фазана.

Мещерский от волнения и усталости едва стоял на ногах.

– Ну, ну, ступай отдохни. Ты молодец!

V

– Ваше благородие, вставайте, за вами пришли! – тормошил Столыпина денщик.

Столыпин проснулся. Сегодняшнюю ночь провел у фельдмаршала и потому лег после обеда отдохнуть.

Встал, надел мундир, вышел из спальни.

В комнате его ждал Мандрыка.

– Что такое случилось? – спросил Столыпин.

Было странно, что сам правитель фельдмаршальской канцелярии пришел на квартиру к адьютанту.

– Пойдем, расскажу! – Они вышли.

На площади, где никто не мог подслушать, Мандрыка сказал:

– Государыня скончалась.

– Не может быть!

Ошеломленный этой неожиданной неприятной новостью, Столыпин остановился.

Мандрыка вынул из кармана конверт с императорскими печатями:

– Что же нам делать, Александр Алексеич? Пришел с тобой посоветоваться. Ты нашего старика хорошо знаешь.

Они медленно шли по площади. Осенний ветер гнал по небу тучи. Было пасмурно и неуютно.

– Ежели доложить теперь, то он целую ночь протоскует и не уснет. Ослабнет старик. Не заболел бы. Не лучше ли будет так-то: я не пойду к себе, останусь на ночь при нем. По обыкновению, он в два часа ночи закричит: «Мальчик!» Я войду. «Что нового?» Я доложу: «Дмитрий Дмитриевич приходил, но вы изволили почивать». Он велит позвать вас. Пока я схожу да пока мы придем, он уже напьется чаю, и тогда можно будет объявить.