Леонид Млечин - Ленин. Соблазнение России Страница 94

Я так и охнула…».

Город с его благами и комфортом вызывал в деревне одновременно ненависть и зависть. А деревня воспринималась городом со смесью высокомерия и той же зависти, потому что у крестьян была вожделенная еда. Голодавшие горожане уверились, что кулаки сознательно морят их голодом, а крестьяне не сомневались, что зажравшийся город беззастенчиво их грабит. И крестьяне, оказалось, готовы к настоящей войне против города.

После семнадцатого года, после революции крестьяне любую власть полагали незаконной, да и закону подчиняться не хотели, потому что считалось, что законы вправе издавать только Учредительное собрание. О чем мечтал крестьянин? Избавиться от помещиков, от чиновников, от сборщиков налогов, вообще от любой государственной власти.

«Крестьянин, — объяснял политику большевиков член ЦК партии Карл Радек, — полагал, что такая дьявольская вещь, как государство, вообще не нужна крестьянину. Нужно было сначала разъяснить крестьянину весьма грубыми средствами, что государство не только имеет право на часть продуктов граждан для своих потребностей, но оно обладает и силой для осуществления этого права».

2 июля 1919 года председатель Тамбовского губисполкома Михаил Чичканов распорядился: «Приступаем к реквизиции хлебных излишков. Всякое должностное лицо, бездействием своим тормозящее дело реквизиции, будет рассматриваться как противник Советской власти, будет предано суду революционного трибунала…».

Осенью председателя губисполкома Чичканова убили.

Его сменщик на посту главы советской власти в Тамбове 8 августа 1920 года заявил:

— Я глубоко убежден, что после того, как продовольственный отряд уйдет из деревни, останется ясное представление, что советская власть есть власть, которой нельзя не подчиняться. Деревня поймет, что время, когда она могла не подчиняться этой власти, прошло. И как бы ни были тяжелы веления этой власти, деревня должна их выполнить.

У советской власти не было ни разумной крестьянской политики, ни подготовленных кадров для работы в деревне, потому что из аппарата удалили эсеров, которым были близки крестьянские нужды. По всей стране руководящие должности занимали малограмотные и неквалифицированные люди с партийными билетами. Но Тамбовской губернии как-то особенно не повезло с начальством.

Уполномоченный совета обороны Тамбовской губернии докладывал 22 апреля 1919 года о положении в Козловском уезде:

«В комитеты бедноты вошли далеко не честные и не лучшие элементы. Звучали погромные речи: “Бей, громи, отбирай все!” В деревнях началась полная анархия, создались ячейки из отбросов общества, бывших конокрадов, хулиганов, спекулянтов. Они грабили и расстреливали… Быть ответственным работником при таких условиях выгодно, ибо с этим связаны существенные материальные выгоды и преимущества…».

Следователь губчека Свешников 1 июля 1919 года доложил своему начальству:

«В Кирсановском уезде крестьяне до сих пор не могут опомниться после творимых по всем волостям уезда произволов, насилий и грабежей со стороны бывших волостных властей, а в особенности бывших политических районных комиссаров Чрезвычайной комиссии…».

2 февраля 1921 года новый председатель губчека выступал на губернском съезде Советов:

«Товарищи великолепно знают, с каким аппаратом приходилось губчека приступить к своей работе — с аппаратом полнейшего развала, с пьянствующими, негодными элементами, которых приходилось выбрасывать и чистить».

На партийной конференции штаба войск Тамбовской губернии говорилось:

«Тамбовская губерния стала продовольственной базой Советской республики ввиду того, что наиболее хлебные районы не находились в наших руках… В течение трех лет на Тамбовскую губернию накладывались — и собирались — громадные разверстки, между тем как посевная площадь с каждым годом все более и более уменьшалась…

Крестьян подвергали пыткам, и пыткам ужасным: наливали в сапоги воду и оставляли на морозе, опускали в колодцы, подпаливали бороды, стреляли из револьверов рядом с ухом и так далее… Осенью двадцатого года всему крестьянству Тамбовской губернии была объявлена война. Отрядам сплошь и рядом давались задачи занять ту или иную деревню, произвести полную фуражировку, не оставляя “ни одной овцы, ни одной курицы, после производства фуражировки данный пункт сжечь”…

Лояльная нам часть крестьянства после такой “фуражировки” (грабежа) лишилась всего инвентаря и жилища (так как оно сожжено). Нет выхода, как только идти в банду, чтобы жестоко отомстить. Целые деревни, боясь нашего “красного террора”, погрузив свой скарб, женщин и детей, уезжают и скрываются в лесах. Банды растут, как грибы…»

На заседании Усманского уездного исполкома 23 мая 1920 года решили:

«Весь продотряд № 4 ввиду бесчинств, производимых последним, выражающихся в игре в карты, битье прикладами, шомполами, плетками ни в чем не повинных, ничем не вызванных выстрелах, предложении крестьянским женщинам о вступлении в половые отношения, отборе у местного населения белья и платья, — признать неблагонадежным, вызывающим контрреволюцию и подлежащим расформированию. Ввиду того, что данные безобразия творились большинством отряда, предать отряд в целом суду губвоентрибунала…».

Информационные сводки уездных политбюро о политическом положении, настроениях населения летом 1920 года (в 1920 году вместо уполномоченных губчека создали политические бюро при уездных управлениях милиции) фиксируют антибольшевистские настроения масс.

Тамбовский уезд, июнь 1920 года:

«Отношение к коммунистической партии крестьянства довольно печальное. Перед глазами этого сословия партия почти потеряла свой авторитет, который она имела раньше».

Усманский уезд, июль 1920 года:

«Темная масса поголовно забита поповскими беседами и сказками, так что зачастую среди крестьян приходится слышать: “Коммунисты — это есть предшествие антихристов”… Попы среди крестьян распускают слухи о том, что Соввласть существовать будет только сорок два месяца, а потом наступит монархическое правление. Пять месяцев будет производиться поголовная вырезка коммунистов, а после этого наступит хорошая райская жизнь».

Антоновское восстание можно было предотвратить. В феврале 1920 года член Политбюро и председатель Реввоенсовета Лев Троцкий предложил заменить продразверстку натуральным налогом, что означало отказ от политики «военного коммунизма». Троцкий предупреждал руководство большевиков: «Продовольственные ресурсы грозят иссякнуть, и не поможет никакое усовершенствование реквизиционного аппарата». Сохранение продразверстки «грозит окончательно подорвать хозяйственную жизнь страны». Политбюро отвергло его предложения.