Книги и их создатели. Печатники, издатели и мечтатели, которые открыли книжное дело - Адам Смит Страница 48

из высушенной козьей или телячьей кожи, но из городских стен, где под многими слоями все равно чуть проступает то, что было раньше. Город превращается в гигантскую, взорвавшуюся книгу, текст льется на нас потоком со всех сторон. Письменное слово публично. Повсюду реклама. Развлечения на продажу. Бумага сообщает о сегодняшних событиях, заклеивая недавнее прошлое. Мы ощущаем текущий момент как трубочист в центре этой сцены. На наших глазах разворачивается последняя новость. Кажется, будут ставить «Отелло», но, чтобы узнать подробности, придется немного подождать, пока человек приклеит афишу и — через несколько секунд, которые так навсегда и остались чуть за пределами картины, — отойдет в сторону.

***

Почти полное вычеркивание Робера из исторической летописи — при всей своей несправедливости — закономерно по крайней мере в одном отношении. Большинство ученых, которые занимались историей книги как физического объекта, имели любопытное слепое пятно, когда речь заходила о бумаге. Они уделяли много внимания подробному описанию переплетов, типографике, указаниям на владельцев, характеристикам и другим материальным особенностям, но бумага оставалась словно невидимой. Она была необходимым, но незримым компонентом. Даже основоположники библиографии как научной дисциплины, усачи вроде Альфреда Уильяма Полларда и Уолтера Уилсона Грега, чьи труды обычно могут гордиться исчерпывающей полнотой и строгостью, считали бумагу малоинтересной. «Знание процессов производства бумаги и веществ, из которых она состоит, — писал Рональд Маккерроу в 1927 году, — никогда <…> не считалось необходимым для библиографа». Для этих ученых бумага была чем-то вроде пустого места. Можно сказать, что благодаря присущей ей непритязательности ее роль сводилась к субстрату, поддержке чего-то другого. Она походила на тактичного дворецкого эдвардианской эпохи, на «молчаливого посредника», как выразился историк бумаги Джон Бидуэлл. Она несла смысл, но сама его не имела. Именно эта пустота придала ей какую-то метафорическую силу. В «Опыте о человеческом разумении», напечатанном в 1689 году, Джон Локк описывает свой ум как «белую бумагу без всяких знаков и идей». Исходя из пустоты, природной бессодержательности белой бумаги, философ затем переходил к сознанию ребенка, которое сначала является чистым листом — tabula rasa, а потом благодаря опыту наполняется содержанием, как страница текстом.

Но, несмотря на влиятельность метафоры Локка, чистых листов в природе не существует. Во-первых, заявляющие о пустоте бумаги упускают из виду водяные знаки, волокна, вертикальные линии на верже и различные изъяны. Что-то всегда присутствует, и потому текст — это всегда прерывание уже имеющегося, нарушение существующего порядка. Он никогда не начало. Во-вторых, рассказы о чистоте бумаги стирают ее историю, въевшийся в нее труд, века употребления, развития и совершенствования в Китае, на Ближнем Востоке, в Северной Африке, Европе и многих других местах. В-третьих, как напоминает нам поэтесса и экологическая активистка Мэнди Хаггит, восприятие бумаги как чего-то пустого побуждает забывать о требующихся для ее производства ресурсах и нагрузке на окружающую среду. «Нам надо отучить себя воспринимать лист бумаги как чистый, безопасный и естественный предмет. Мы должны увидеть в нем то, чем он является в действительности: химически отбеленную древесную массу», — пишет она. Наконец, нужно помнить и о человеческой изобретательности, о работе, стоящей за каждой страницей, а также за каждой ее характеристикой. Как выразился историк печати Джонатан Сенчин, «каждый лист бумаги — это архив человеческого труда». История Луи Николя Робера — история забвения, история человека, который растворяется во времени и превращается во что-то вроде водяного знака, заметного только внимательному глазу под правильным углом, и может служить призывом смотреть на бумагу, а не сквозь нее.

Глава 7. Дополнительное иллюстрирование. Шарлотта (1782–1852) и Александр (1753–1820) Сазерленд

Немного запутанный лабиринт.

Предисловие к «Каталогу коллекции Сазерленда в двух томах», 1837

Эта глава посвящена одной из форм радикального видоизменения книги, которую принято называть дополнительным иллюстрированием, или иногда грейнджеризацией. В самом чистом виде она подразумевает сбор и добавление в печатную книгу гравюр и других визуальных объектов, чаще всего портретов, которое выполняет не издатель, печатник или автор, а сам читатель. Книга воспринимается как возможное вместилище для чего-то еще. Увлеченный грейнджеризатор — я еще вернусь к ощущению преднамеренного правонарушения, которое навевает эта фраза, — обычно приобретал печатный исторический том, снимал переплет (разрезал его, чтобы разделить книгу на страницы), а потом пересобирал все заново, часто многие годы и даже десятилетия, добавляя коллекцию портретов героев, о которых говорится в тексте. Иллюстрации «инкрустировались» или «приваривались» на чистый лист толстой бумаги, для этого в нем вырезали окошко и укладывали туда гравюру. Такие страницы, часто с широкими полями, вставляли в книгу, а после завершения (хотя, вообще говоря, процесс мог идти бесконечно, и его можно было только приостановить или заморозить) переплетали ее заново, снабдив новой титульной страницей.

Дополнительное иллюстрирование тем самым модифицировало книгу как минимум в двух важных отношениях. Книга становилась намного, значительно больше, чего не предусматривали ни автор, ни издатель, ни печатник. Путем постоянных расширений читатель-коллекционер мог раздуть один том в десятки раз. Ричард Булл, например, взял четыре тома «Биографической истории Англии» Грейнджера в формате ин-кварто, прибавил к нему тысячи портретов и других гравюр и в итоге, через пять с лишним лет (с 1769 по 1774 год), получил 36 больших томов ин-фолио, породив тем самым само слово «грейнджеризация». Лидерами в этой странной области и главными драматическими героями нашей главы стали Шарлотта и Александр Сазерленд — семейная пара, которая посвятила дополнительному иллюстрированию большую часть жизни. Звездой была Шарлотта. Вопреки утверждениям комментаторов и многочисленным собственным самоуничижительным высказываниям, именно она сумела продолжить и расширить проект после смерти Александра и проявила в этом деле поистине религиозную преданность. Портрет Шарлотты до нас не дошел, но в Музее Эшмола есть анонимная акварель, на которой изображен Александр в возрасте около 50 лет. Лицо его скорее напряженное и едва ли выражает радость. Левая рука приподнимает страницу большой книги, словно утомительное позирование отвлекает его от настоящего дела — продвигаться лист за листом.

Сазерленды, как мы увидим, были библиографическими максималистами. Речь пойдет об истории книги раздувшейся, книги экстраполированной и обширной, об истории превращения единичного предмета, который можно взять в руки, в ряды элегантных расширений, поставленных на полку для демонстрации публике. Другое преобразование заключается в том, что из-за дополнительного иллюстрирования печатная книга, которая была одной из сотен или тысяч идентичных экземпляров своего тиража, становилась индивидуальным, своеобразным свидетельством вкусов человека. На языке библиографа это теперь «ассоциированный объект» — книга или нечто подобное, имеющее связь с конкретным лицом. Таким образом, если печать позволяет получать много экземпляров одного и того же текста, удваивать и распространять, то дополнительное иллюстрирование превращает эти идентичные копии в нечто уникальное. Печать, против