Интимная Греция. Измены Зевса, похищения женщин и бесстрашные амазонки - Мария Аборонова Страница 7

Когда речь заходит о Спарте, все обычно вспоминают фильм «300 спартанцев» Зака Снайдера. А из него в первую очередь — пресс Джерарда Батлера. А потом мем: «ЭТО СПАРТА!» Спарта как город, полный бесстрашных и сильных воинов и не менее бесстрашных и сильных женщин, которые чуть ли не управляют ею за спинами мужчин, — это образ, сформированный массовой культурой.

С достоверными же историческими источниками о Спарте есть много проблем. Большинство из них, описывавших интересный нам период с VI по IV в. до н. э., утрачены. Из наиболее подробных сочинений до нас дошли тексты Ксенофонта, о непростой судьбе которого уже выше упоминалось. Ксенофонт родился в Афинах, рос во время Пелопоннесских войн, переметнулся на сторону Спарты и был Афинами осужден за государственную измену. Насколько искренне он симпатизировал государственному устройству Спарты и насколько близко к реальности его описал — большой вопрос, на который у нас нет ответа.

С другой стороны, есть Аристотель[26], который жил попозже, чем Ксенофонт, провел большую часть своей взрослой жизни в Афинах и наблюдал уже годы упадка Спарты. Возможно, это повлияло на то, что Аристотель был максимально критически настроен по отношению к Спарте. Насколько он мог быть объективным?

Другим крупным источником знаний о Спарте является Плутарх. Но проблема в том, что он жил спустя почти три столетия после падения Спарты, в I–II вв. н. э., и, вообще-то, в Римской империи. Он практически не указывает, на какие источники о Спарте опирался. А там, где указывает, непонятно, насколько они объективны. Например, один из упомянутых источников, Филарх[27], согласно исследованию профессора Античности в Принстоне Майкла Флауэра, был другом и поклонником спартанского царя Клеомена III[28]. То есть мы можем предполагать, что Плутарх ссылается примерно на такой же предвзятый источник о Спарте, каким, вполне возможно, был и Ксенофонт. Это не означает, что предвзятость помешала Филарху записать о Спарте что-то точно и уверенно, но, когда факты основаны на таком количестве переменных, они вызывают сомнения. Сам Плутарх, изображая Спарту, делает акцент на дисциплине и воинской доблести, которые вызывали восхищение в его время, но, возможно, не полностью отражали сложность спартанского общества. Например, его «Ликург» сочетает в себе исторические элементы с мифом и авторской философской интерпретацией.

Даже если мы не сомневаемся в чьей-либо объективности, проблема усугубляется еще и тем, что, чтобы заполнить пробелы, древнегреческие авторы многое дописывали от себя, что затрудняет отделение фактов от их собственных вымыслов или догадок. Например, Фукидид[29] — мощь, глыба, крупнейший древнегреческий историк V в. до н. э. Его самый известный труд — «История Пелопоннесской войны». И в это свое повествование о Пелопоннесской войне Фукидид включает речи, предположительно произнесенные выдающимися греками того времени. Он писал о современных ему событиях и тем не менее прямо признает, что в основном сфабриковал речи, основываясь на том, что, по его мнению, должно было быть сказано:

Что до речей (как произнесенных перед войной, так и во время нее), то в точности запомнить и воспроизвести их смысл было невозможно — ни тех, которые мне пришлось самому слышать, ни тех, о которых мне передавали другие. Но то, что, по-моему, каждый оратор мог бы сказать самого подходящего по данному вопросу (причем я, насколько возможно ближе, придерживаюсь общего смысла действительно произнесенных речей), это я и заставил их говорить в моей истории[30].

Но даже без фантазии все равно необходимо учитывать субъективные искажения, определенное мировоззрение и цели политической пропаганды. Фукидид жил в Афинах в период их военного противостояния со Спартой. Можно ли быть уверенным, что он не хотел написать о политическом оппоненте так, чтобы тот выглядел хуже?

В общем, чтобы понять, как мы сейчас оцениваем информацию о Спарте, представьте, что Спарта — это Северная Корея. Что мы знаем о Северной Корее в век интернета, живя в одно время с ней, имея возможность хоть и с ограничениями, но посетить ее? Мы знаем, что там есть Ким Чен Ын. Что у него есть дочь и ядерное оружие. Горнолыжные курорты есть. В целом это все, о чем мы можем говорить более-менее уверенно.

Так и со Спартой. Все, что мы можем почерпнуть из античных источников о Спарте, стоит оценивать с большой осторожностью. А так как у этой книги нет цели распространить недостоверную информацию, женщин Спарты от греха подальше отложим в сторону.

Возможно, вас сейчас накрыла волна фрустрации: что тогда вообще можно понять об Античности, если все так грустно? Так вот, это не касается Античности в целом. Повторюсь, в случае с Афинами у нас есть гораздо больше разных свидетельств, позволяющих увидеть более полную картину, по которой уже предлагается начать оценивать древнегреческие мифы.

Глава 1. Миф о Пандоре: женщины — вселенское зло?

Многие знают выражение «ящик Пандоры» и смутно помнят историю, которая стоит за ним: некая Пандора зачем-то открыла ящик с неприятными для человечества явлениями, выпустила их на свет, а мы теперь уже много поколений страдаем.

Ключевой вопрос, волновавший меня при исследовании этого мифа, был даже не в том, что это за ящик и откуда Пандора его взяла, а почему так вышло, что ящик открыла именно женщина? Есть ли в этом какой скрытый смысл, какой-то нелицеприятный для женщин подтекст.

Чтобы разобраться с этим, давайте сначала освежим в памяти миф о Пандоре.

Пандора

Картина Данте Габриэля Россетти. 1871. Private collection / Wikimedia Commons

Что мы знаем о Пандоре из древнегреческих поэм?

Обратимся к поэмам Гомера, в которых содержатся самые ранние известные нам версии древнегреческих мифов. В «Илиаде» мы встречаем первый намек на сосуд с несчастьями:

Две великие урны лежат перед прагом Зевеса,

Полны даров: счастливых одна и несчастных другая.

Смертный, которому их посылает, смесивши, Кронион,

В жизни своей переменно и горесть находит и радость;

Тот же, кому он несчастных пошлет, — поношению предан;

Нужда, грызущая сердце, везде по земле его гонит;

Бродит несчастный, отринут бессмертными, смертными презрен[31].

Более поздние античные писатели говорят, что одну из этих урн Зевс и подарил потом Пандоре. Но расходятся во мнениях, какую именно.

Более подробное изложение мифа о Пандоре принадлежит перу греческого поэта Гесиода[32], который жил уже после Гомера. Гесиод упоминает Пандору в поэме «Теогония»[33], посвященной происхождению и функциям богов. В ней он сгруппировал и описал