Эмиль Золя - Собрание сочинений. Т.26. Из сборников: «Поход», «Новый поход», «Истина шествует», «Смесь». Письма Страница 59

+Мэр Гусиного Захолустья Копию снял: Эмиль Золя.

Постскриптум. Да, чуть было не забыл. Само собой разумеется, что вы приедете только с вашим семейством. Министры ваши нам не надобны. Уж тут-то совет был непреклонен. Все эти министры просто расточители. Веруйя умолял нас принять хотя бы одного из них; говорит, приятный человек — тот самый, что заправляет всеми вашими делами, да так ловко, что теперь все города Франции гонят вас вон. Не надо нам ни этого, ни какого другого, добром прошу. Если вы его прихватите, мы спровадим его освежиться в лягушачьей луже.

Копию снял Э. З.

18 мая 1870 г.

НАШИ ПОЭТЫ

] или просто в богов и полубогов, — не волнуйтесь: это просто резвятся взрослые дети; не проливайте слез над их страданиями, не удивляйтесь их божественным сальто-мортале.

Они играют в чехарду среди звезд: на груди у них красуется пронзенное сердце, разрисованное грошовой краской, черной и красной, парикмахер подстриг их по ниневийской или афинской моде. Вреда от этого никому нет, не правда ли?

Я шучу, а дело это серьезное.

Большинство парнасцев — умные и талантливые люди. Уж не буду говорить о великолепной форме их поэзии, о поразительном мастерстве, с которым они слагают стихи (это почти что уже их недостаток), скажу лишь, что среди них есть люди, одаренные подлинным поэтическим чувством. У них еще осталось кое-что от богатства мастеров 1830 года.

Но вот в чем дело.

Наступление новой эры, развитие промышленности, прикладных наук, демократии и уравнительного социализма — все это привело в смятение наших поэтов. Им почудилось, что огромная черная туча застлала весь горизонт и, медленно заволакивая небо, угрожает поглотить счастливое неведение, утонченную и бесполезную роскошь прошлого. Нашествие варваров, вторжение грубой истины повергло их в ужас.

И в небе, потемневшем от фабричной гари, в глаза им бросились лишь тощие силуэты телеграфных столбов, вдоль которых, бешено свистя, проносится поезд. Профиль чудовищного Центрального рынка заслонил руины Парфенона.

Локомотив освистывает поэзию — решили про себя молодые поэты и удалились в башню из слоновой кости. Забаррикадировав все входы и выходы, они объявили поэтический град на осадном положении. Страшась будущего, испытывая отвращение к настоящему, они повернулись лицом к прошлому, к смерти.

Почитайте их внимательно, поговорите с ними. Они плачут, возведя очи горе, блуждают по тропинкам истории давно исчезнувших народов, и никогда вы не увидите их у нас, вместе с нами.

Так они заслужили наше равнодушие.

Все сделав, чтобы отвратить нас от своих произведении, они разгневались, когда обнаружили наше безразличие. И с тех пор, рисуясь своей непопулярностью, они надменно взирают на нас — на тех, что трудятся вместе с веком, в ком бьется его лихорадочный пульс; они высокомерно называют нас презренными буржуа, людьми недалекими, которым недоступны радости олимпийского Бесстрастия.

Право же, тут надо быть очень снисходительным, чтобы не вспылить.

Бывает, что за тобой на улице увяжутся мальчишки, осыпая тебя градом насмешек. Терпишь, терпишь, а потом обернешься и одним движением руки спровадишь их к волчкам и шарикам.

Парнасцы отрицают не только современность, им противна жизнь вообще, противно всякое искреннее чувство. Они воскрешают описательную школу Делиля, убивают мысль, но этого им мало, они упорно отворачиваются от живых впечатлений, от подлинной жизни плоти и сердца. Их поэзия — даже не запеленатая мумия, от которой исходит едва уловимое благоухание прежней жизни; это просто автомат, грубо склеенная из картона и дерева рассохшаяся кукла, скрипящая шарнирами.

И эти господа, которые произвели на свет такого экстравагантного младенца, с вызовом уединяются на задворки нашей литературы, приняв позу мучеников! А уж если им удастся зацепится за какую-нибудь газету, они принимаются тотчас воскурять фимиам друг другу и кричать о своем презрении к истинным борцам.

Каждый хорош на своем месте. Пусть бы они вырезали узоры на кокосовых орехах в своей келье, обнесенной каменной стеной, — я и слова бы не сказал. Только бы не мешали нам выполнять приуготовленья века, не швыряли бы нам под ноги свои полустишья.

Время щадит лишь животрепещущие произведения. Писатель, обращающийся к прошлому, ничего вечного создать не может. В произведения искусства нужно вдохнуть жизнь, чтобы они могли поведать потомкам о наших страданиях и надеждах, о наших битвах, о всей нашей жизни. Вы можете поднять из руин Парфенон, воздвигнуть мечеть или пагоду, установить на парижской земле алтарь в честь какого-нибудь божества, но в один прекрасный день ваш идол, рассмеявшись вам в лицо, покинет алтарь, смешается с бурным уличным потоком.

Некоторые парнасцы поняли, что будущим пренебрегать теперь нельзя. Они и принялись обкрадывать Гюстава Флобера и Гонкуров; они заимствовали у них описание парижских пейзажей, отдельные сценки из современной жизни, чтобы, слегка обкорнав, втиснуть их в свои строфы.

Тщательно прилизав свои картины, они отошли в сторону, потирая руки и наивно полагая, что уже стали великими поэтами, раз им удалось описать игру желтых и синих пятен от афиш, наклеенных на белой стене, и рассказать о пароходике, идущем из Берси в Медон.

О, боже! И это новая школа? Скорее новая ниша в церквушке Современного Парнаса! Научившись пользоваться контрастными красками и списывать у наших романистов живописные и точные картинки, они вообразили, будто открыли секрет нового искусства!

Нет, чтобы творить и открывать, нужна другая закваска! А они — живые мертвецы и одной ногой уже стоят в могиле; не понимаю, зачем они пытаются внушить нам, что еще дышат. О современной жизни, о Париже они судят с неведением человека, живущего за китайской стеной. Мир живых людей им совершенно чужд. Ну что ж! Описывайте, описывайте до бесконечности, только не пытайтесь выдать своих марионеток за живых героев.

Какие жалкие фигляры!

Я никого не хотел называть. Но чтобы меня лучше поняли, я вынужден упомянуть имя кающегося парнасца — г-на Франсуа Коппе; успех его «Благословения» и «Прохожего» весьма характерен.

Господин Коппе, к счастью для себя, вновь обратился к доступной поэзии как раз в ту минуту, когда Париж сгорал от нетерпения послушать чьи-нибудь стихи. Париж, словно хорошенькая женщина, склонен порой и помечтать. Говорят, это способствует пищеварению.