Время потерь. Как мы учимся отпускать - Даниэль Шрайбер Страница 13

Христианский конец света тоже отбрасывает тень на эту картину, и вместе с тем нет картины более к нему равнодушной. Играючи она избавляется от власти апокалиптических представлений. Где сила воображения готова себя исчерпать, там она дает фантазии крылья. Она празднует восприятие и видение в настоящем, в то же время подчеркивая, насколько непознаваемо будущее. В картине Тьеполо вдруг словно вспыхивает радикальная надежда, о которой говорит Лир. Я отдаюсь ее магии, предаюсь ей целиком, теряю себя в ней – так же, как теряюсь в этом городе. И чем дольше я смотрю на картину, тем более осязаемой кажется мне идея фундаментальной свободы. Свободы представить себе другой мир, хотя бы на мгновение.

Закутавшись в пальто и перебросив сумку через плечо, я покидаю здание Академии. Вуаль тумана – уже не такого плотного, как два часа назад, – умиротворяет город, придавая дворцам и каналам меланхоличную изящность. Порой нужно заблудиться, признать, что сбился с пути. Иногда это единственный способ найти себя снова. Иногда удается принять действительность такой, какая она есть, только признавшись себе, что больше ее не узнаёшь. Возможно, меня научила этому туманная Венеция, возможно – картина Тьеполо. Возможно, именно этому я и хотел научиться: находить дорогу в тумане, отыскивать правильный путь, оказавшись в тупике.

Я решаю изменить планы на день и пока не возвращаться в Центр, где собирался поработать в библиотеке. Вместо этого я хочу сделать то, что еще никогда не предпринимал в Венеции – из-за страха или нехватки времени, из-за скепсиса или отсутствия необходимости. Похоже, настал верный момент. Я набираюсь смелости и отправляюсь в путь.

IV

По дороге к Фондаменте-Нове я умудряюсь заблудиться дважды. Город успел оживиться, и, помимо обычных магазинов, открылось несколько ресторанов, где уже обедают люди. Из редеющего тумана проступают белые церкви и слегка обветшавшие мосты. Про себя отмечаю, какие из этих церквей мне еще не знакомы. Фантазии не хватит вообразить, сколько драгоценных картин висит в этих зданиях, сколько работ Тициана, Веронезе, Джорджоне, Тинторетто и Тьеполо хранят стены нефов, алтари и потолки. Иногда нужно щелкнуть выключателем, чтобы они пробудились от естественного сумеречного состояния и на несколько минут засияли в свете прожекторов. У меня возникает иррациональное желание на сей раз увидеть их все.

Пытаюсь понять, почему мне кажется, что в это время года город проявляет истинный характер. При ярком солнечном свете патина его улиц и зданий испаряется под голубым небом, а вместе с ней – слои истории, следы прошлого; повсюду здесь разыгрывается драма памяти и забвения. Проходит почти полчаса, прежде чем я добираюсь до пристани, где в маленьком плавучем домике уже толпятся люди.

Из-за тумана отменили некоторые маршруты вапоретто, в том числе и все длинные через лагуну – видимость на открытой воде слишком плохая. Единственная линия, соединяющая Венецию с другими островами, начинается здесь. Ждать лодку не приходится долго, и вот мы уже набиваемся в салон. Большинство едет на Мурано: побродить по местным магазинам и купить фирменные изделия из стекла. Некоторые, возможно, думали отправиться на Сант-Эразмо, овощной остров, по которому так чудесно гулять, или на Бурано – сфотографировать знаменитые разноцветные фасады домов, – но сегодня им суждено добраться только до Мурано. Пробравшись к носу лодки, выхожу на небольшую открытую площадку и прислоняюсь к дверной раме. Звук мотора нарастает, вапоретто отчаливает, прокладывая путь сквозь мягкие волны.

Путь лодок по воде обозначен деревянными сваями, вбитыми в дно лагуны. Часто их бывает две или три, на одних установлены таблички, на других – прожекторы. На каких-то примостились чайки. Сваи определяют траекторию движения лодок и обозначают непроходимые участки лагуны. Мне вспоминается небольшая книга Предрага Матвеевича «Другая Венеция». Писатель рассказывает о деталях города, которые так легко упустить из виду: о жизни чаек или о самых разных растениях, пробившихся через трещины стен и мостов. По его словам, большинство этих свай сделаны из каштана, дуба или миндаля, в зависимости от того, насколько представительно их местоположение. По сути, это рустикальные родственники сине-белых и красно-белых полосатых столбиков с похожими на тюрбаны верхушками перед большими палаццо на Гранд-канале. Однако и импозантные, и простые сваи поражает «одна и та же гниль». Каждые пятнадцать-двадцать лет им нужна проверка и замена: «Черви, моллюски, мелкие ракообразные и разного рода паразиты разъедают их, соленая морская вода заставляет их разбухать, водоросли и ламинарии облепляют их, а ил душит»[26].

Солоноватый запах воды наполняет воздух. Пока лодка проплывает мимо свай с невозмутимыми чайками, все сильнее вибрирует ее днище и нарастает шум мотора, я думаю, что одержимые деталями описания Матвеевича добиваются того, к чему я так стремлюсь сам. Они проникают в окружающие город слои историй. Как бы я хотел стереть из памяти тысячи описаний Венеции, заставляющие верить, будто ты уже видел то, что на самом деле видишь впервые. Избавиться от чувства дежавю, чтобы открылось хоть что-то вроде реальности этого места – реальности, скрытой за мифами. И я хотел бы создать нечто подобное для своей скорби. Отодвинуть ее истории на второй план и столкнуться с ускользающей от меня действительностью. Но, как и Матвеевич, я лишь вскрываю все новые и новые слои. Как ни крути, дебри наших рассказов непроницаемы. Они ограждают нас от того, что не в силах постичь психика. Возможно, в этом кроется утешение.

Совсем скоро из нежной туманной завесы вырастают характерные красные кирпичные стены острова Сан-Микеле, и взгляд выхватывает темные кипарисы, медные крыши и белые остроконечные оконные арки над воротами, вделанные в стены по всем углам и в центре. Есть что-то мифическое в том, что центральное городское кладбище – это остров. Остров мертвых, куда можно добраться только по воде. В древнеегипетской мифологии души умерших отправлялись в подземный мир на папирусной лодке, в греческой они попадали в Аид по различным рекам: по Лете, Стиксу, Флегетону или Ахерону. Несколько дней назад я видел в Фонде Кверини Стампалья картину, изображающую торжественную похоронную переправу конца XIX века на украшенных траурными цветами гондолах – и был полностью очарован этим мифом. Он нашел во мне отклик почти на физическом уровне.

Теперь же, пока лодка, глуша мотор, заворачивает на стоянку Сан-Микеле, миф кажется мне далеким. Нарративные дебри больше меня не трогают, я чувствую неожиданную симпатию к равнодушным чайкам. Вернувшись в салон вапоретто, подхожу к перилам. Жду, пока лодка причалит и паромщица ловко перекинет веревку, прикрепит ее к кнехту и откроет перила. Кроме меня, на остров высаживаются только два