В тихом омуте нэпа - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий Страница 14

трудовой вторник. Написано только: «Международный день работницы». И еще: «Открытие X съезда РКП в 1921 г.». Это, кстати говоря, тот самый съезд, делегаты которого штурмовали по кровавому льду форты мятежного Кронштадта. А потом, поддавшись на уговоры Ленина, нехотя согласились заменить продразверстку продналогом и разрешить свободную торговлю излишками производства: открыли тем самым дорогу нэпу. Наступило причудливое время. В стремительно меняющейся жизни парадоксально соединялись архаические традиции и такие футуристические новшества, что голова кругом. Пожалуй, особенно замысловато выглядело то, что происходило в сфере семьи, брака, отношений полов и положения женщины в обществе.

«Любовь пчел трудовых»

Так называется одна из книг пламенной революционерки Александры Коллонтай, считавшейся в начале 1920-х главной советской специалисткой по женскому и вообще половому вопросу. В представлении образованного читателя имя Коллонтай связывается с идеей «свободной любви» (почерпнутой, кстати говоря, у Бебеля) да со знаменитой фразой о стакане воды: мол, в счастливом коммунистическом обществе совершить соитие с кем хочется и когда хочется будет так же просто и естественно, как выпить стакан воды. Звонкие лозунги Александры Михайловны нашли радикальное и вместе с тем пародийное воплощение в беспорядочном любовном разгуле, вызванном революционной смутой, и в практике «обобществления женщин», которую пытались осуществлять на заре революции некоторые органы соввласти на местах. То и другое скомпрометировало теорию, в которой не все так уж дико и примитивно.

Главная мысль «коммунистической валькирии»: старые формы брака, семьи и отношений полов никуда не годятся. Они укоренены в буржуазном бытии, отягощены пережитками феодального и рабовладельческого прошлого, несут на себе печать первобытного сознания. Они неравноправны, строятся на началах насилия и эксплуатации. В буржуазной семье, являющейся микрокопией капиталистического общества, мужчина — источник материального благосостояния, носитель власти и домашний эксплуататор женского труда и тела. Такая семья не может существовать в новом, пролетарском обществе, основанном на свободном, равном отношении к труду и распределению.

Что верно, то верно: домостроевско-мещанские амуры и гименеи отжили свое. Заносясь в кавалерийской атаке, Александра Михайловна даже объявляет буржуазную семью разновидностью проституции: «Экономическая необеспеченность женщины, с одной стороны; вкоренившаяся, веками воспитанная в женщине привычка искать материальной опоры у мужчины за законные или внебрачные ласки, с другой, — вот где корень, вот в чем причины проституции». Но ломать — не строить, в бою за равноправие женщин Коллонтай действует безоглядно. Поставив таинство любви и рождения в зависимость от коллективного производственного процесса, она отвергает устойчивость супружества в новом обществе, заменяя его пчелиным ульем трудового коллектива: «На наших глазах слабеют узы крови, родства и даже брачно-любовные скрепы; взамен растут, крепнут, углубляются новые скрепы, скрепы трудовой семьи… веры в коллектив как в высшее морально-законодательное начало».

Отношение мужчины к женщине заменяется отношением товарища к товарищу. Любовь и брак — не есть дело двоих; волей Ромео и Джульетты управляет коллектив; меч между Тристаном и Изольдой — феодальный предрассудок; Татьяна должна переспать с Онегиным, если он ей нравится. «Интересы коллектива трудового не затрагиваются тем, что брак носит краткосрочный характер, что в основу его положены любовь, страсть или даже преходящее физическое влечение». Впрочем, и улей не живет без поэтических чувств: в светлом (и, конечно же, недалеком) будущем «в основу брачного общения ляжет здоровый инстинкт воспроизводства, окрашенный в чарующие краски юной влюбленности, в пылкие тона страсти, в мягкий цвет душевной гармонии».

Так в теории, на практике получалось не очень-то красиво. Идеи Коллонтай нашли путь к сердцам многих комсомольцев и комсомолок. Если верить воспоминаниям Клары Цеткин, Ленин (разделявший, между прочим, взгляды Бебеля на свободу любви) в конце концов рубанул сплеча по модели пчелиного роя: «Я считаю теорию стакана воды совершенно немарксистской и сверх того противообщественной, — восклицал он в разговоре с основательницей женского рабочего движения. — От этой теории наша молодежь взбесилась, прямо взбесилась».

«Дорогу крылатому Эросу!»

По данным исследований, проведенных в середине 1920-х годов в Одессе среди учащихся университета, этой кузницы кадров для соцстроительства, 63 % студентов и 49 % студенток постоянно имеют случайные половые связи; 1/4 женатых студентов и немалое число замужних студенток не пренебрегают внебрачными соитиями, причем большинство практикует их с разными партнерами. И хотя более половины юношей и девушек считают любовь реально существующей, 85 % обоего пола «собственные сексуальные устремления рассматривают как способ удовлетворения физического влечения». Ту же тенденцию показывает статистика разводов: с 1921 по 1923 год их количество относительно браков выросло вдвое; с 1923 по 1927 год — втрое. «Стакан воды» в действии.

Свою роль в семейно-брачной неразберихе времен нэпа сыграли и причуды раннесоветского законодательства. Регистрация брака и оформление развода были предельно упрощены; для последнего достаточным основанием сделалось немотивированное заявление одного из супругов. Алименты присуждались по заявлению матери, причем до 1926 года действовала абсурдная норма, согласно которой, ежели мамаша затруднялась точно назвать отца своего ребенка, она могла указать на нескольких граждан мужеска пола, и алименты взыскивались с них равными долями. Закон, таким образом, признавал, что у ребенка может быть много отцов — своеобразный «трудовой коллектив». В таком нравственно-правовом кавардаке «любовная ответственность» граждан (в особенности молодых) быстро испарялась; рабочая молодежь с азартом распевала хулиганскую частушку:

Мальчик девочку любил

И до дома проводил.

И у самого крыльца

Ламца-дрица-а-ца-ца!

Плохо было даже не то, что молодежь «взбесилась». К середине 1920-х годов общество столкнулось с реальными последствиями испитых стаканов воды. Наинеприятнейшими были: распространение венерических заболеваний и огромное количество брошенных, не знающих родства детей. Стремительно увеличивалось и количество абортов: к концу 1920-х годов в крупных городах их стало вдвое-втрое больше, чем рождений.

В Москве проводились совещания агитаторов по семейному вопросу. Еще наркомвоен Троцкий с трибуны агитпропа предавал анафеме левацкие загибы сторонников «свободной пролетарской любви». После его низвержения били в набат — каждый со своей должностной колокольни — идеологический секретарь ЦК Е. М. Ярославский, наркомпрос Л. В. Луначарский и наркомздрав Н. А. Семашко. Статьи о гибельных последствиях разрушения семьи публиковались в «Правде». В пылу борьбы за новый и праведный быт принимались радикальные решения. Газета «Красная звезда» летом 1924 года цитировала постановление ячейки РКП(б) одного из кавалерийских полков Красной армии: «Заслушав доклад о коммунистической этике и классовой морали, постановили считать необходимым для каждого коммуниста жениться исключительно на коммунистке, все остальные связи считать неэтичными… Воздерживаться всем членам ячейки от половых сношений в течение двух лет, для того чтобы показать не на словах, а на деле пример беспартийным массам».

Коллонтай защищала как могла свободу «крылатого Эроса»: производила расчеты, доказывая, что содержание беспризорных по силам