В тихом омуте нэпа - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий Страница 16

синагоге: «На сцену выходит пионер, приближается к матери, у которой находится на руках ребенок, прикалывает к одеялу алый бант и приветствует новорожденного. Пионеры хором исполняют боевую песню. Пионер затем передает ребенка комсомольцу. Представитель комсомольской ячейки приветствует родителей… Оркестр играет комсомольский гимн». Что бросается в глаза? Во-первых, своеобразная анимация евангельского текста: сцена как храм, пионер в роли Симеона Богоприимца. Во-вторых, сакральный алый бант на ризах ничего не подозревающего младенца. И конечно же, символическое обобществление народившейся человеческой жизни: из слабеньких материнских ручек — на могучие руки коллектива. Под боевую песню, исполняемую, как в костеле, хором мальчиков в белых одеждах.

В новом обряде центральный момент — имянаречение. «Красная газета» за январь 1924 года сообщает о «пролетарских крестинах», совершенных в Ленинграде на Новый год: «крещаются» новорожденные Маркс Никитин и Нинель Кудрявцева (понятно, что «Нинель» — перевернутое «Ленин»). В тот же день в «Клубе Некрасова» — праздник нового быта, главный виновник торжества — Вил Петрович Попов. Странное имя Вил означает «Владимир Ильич Ленин». Гражданин Попов свое христианское имя решил сменить на сакральную аббревиатуру, что и стало предметом празднования. Вилу торжественно преподносят книги антирелигиозного содержания. В Чудове рабочий Александр Прохоров дал сыну имя Володар. В Рыбинске появились на свет Ким Ушаков (КИМ — Коммунистический интернационал молодежи) и, что еще интереснее, Луиблан Шумахов (Луи Блан, если кто не помнит, французский социалист). А вот однажды некая гражданка Соловьева, по-видимому поддавшись пропаганде свободной пролетарской любви, родила без мужа, а потом, убоявшись жизненных трудностей, подбросила ребеночка в детский приют на Таврической улице, дом № 17. Над приютом шефствовала пробочная фабрика. Поэтому младенца по-пролетарски окрестили: Ким Васильевич Пробочкин.

В начале 1924 года подобные комкрестины проводились на московской шелкоткацкой фабрике «Красная Роза». (Думаете, название в честь цветка? Heт, в честь убиенной германской коммунистки Розы Люксембург.) «На сцене должны выстроиться с одной стороны некоторое число членов комсомола, а с другой — пионеры… После чего должны идти матери с новорожденными и отцами. Матери передают детей пионерам, представительница которых говорит речь и передает комсомолу; комсомол то же самое передает своему авангарду, ячейке РКП. Потом матери и отцы новорожденных произносят несколько слов, и под звуки „Интернационала“ секретарь ячейки дает имена новорожденным. Журиковой дать имя КЛАРЫ и Морковкиной дать имя РОЗЫ в честь вождей революции, Клары Цеткин и Розы Люксембург».

Бедная Роза Морковкина, надо полагать, прожила нелегкую жизнь. Ей было всего семнадцать, когда грянула великая война; парнишку, по которому она вздыхала, наверняка забрали на фронт, и он не вернулся; два или три фронтовых треугольника-письма — все, что осталось на память. Она, конечно же, копала оборонительные рвы, работала на военном заводе, делила голодный паек с подругой. Отец пришел с войны инвалидом и спился; мать все оставшиеся годы болела. После войны надо было работать и учиться, потом как-то завелась семья, пошла готовка, стирка, раз в год поездка по профпутевке в Крым. Вышла на пенсию, а тут — распад Союза, гайдаровская реформа, потеря сбережений и нищенская пенсия. Недавно ей исполнилось 80 лет, юбилей. Восьмидесятые октябрины.

Похожей, наверное, оказалась судьба Клары Журиковой, Идеи Савосьиной, Орджоники Воробьевой, Энгельсины Малашкиной и многих, многих тех несмысленных и большеглазых участниц коммунистических крестин. Они прожили жизнь не зря: подлинное равноправие женщин в нашей стране — завоевание их поколения.

Жертвы свободной любви

Неопределенность семейных ценностей и пережитки буржуазно-мещанского отношения к женщине толкали неустойчивых юнцов на преступления.

В Ленинграде в 1926 году судили комсомольца Петрова: юноша ударил ножом девушку за то, что она отвергла его «свободную комсомольскую любовь». Комсомолец добивался от комсомолки взаимности долго — целых два месяца. И разнообразными способами. Не давал проходу в коридоре рабочего общежития. Писал послания в стихах:

Приди на тихое свиданье,

Есть много горя у меня.

Ты облегчишь мое страданье,

Я умираю без тебя.

А также в прозе: «Нашу любовь мы будем скреплять не поцелуями, как все, а гораздо крепче, я думаю, что ты не маленькая и сможешь догадаться, о чем я веду речь». Она догадалась — и отказала. Он поколотил ее. (Как пели в песенке тех лет: «Я тебя, ангел, лопатой крепко огрел по спине. Вскрикнувши: „Черт полосатый!“ — ты улыбнулася мне».) Потом извинялся — но тщетно: девушка была не промах и, в соответствии с духом времени, пожаловалась на галантного кавалера в ячейку ВЛКСМ. Его исключили из комсомола, а он при следующей встрече ткнул ее ножиком. «Так не доставайся же ты никому!»

Немалый резонанс вызвало еще одно кровавое преступление на любовной почве. 9 мая 1926 года трое молодых людей ворвались в комнату кассира Горного института Петрова, напали на него, ранили ножом в горло, оказавшуюся там жену кассира придушили, забрали деньги и кинулись бежать. Обливаясь кровью, Петров выбрался в коридор с криком: «Жену убили, спасайте кассу!» Случившиеся поблизости студенты бросились в погоню за злодеями: двое преступников растворились в толпе и скрылись, третьего удалось поймать. Им оказался некто Константин Кореньков. На следующий день задержаны были: брат Константина Андрей и некто Смирнов. Скандальность дела заключалась в том, что трое грабителей оказались вовсе не уголовниками, а комсомольцами, студентами того же Горного института. Что толкнуло их на преступление?

Организатором преступной группы был Константин Кореньков. Оказалось, что он уже имел дело со следственными органами в связи с самоубийством юной Ривы Давидсон. Обитая в общежитии, Костя сошелся с Ривой; им выделили даже отдельную комнату. Но вскоре их любовная лодка разбилась о быт, при этом не обошлось без «морального разложения», ревности и антисемитизма. Одни свидетели (друзья подсудимого) обвиняли покойницу: «Еврейка погубила Костю, единственным недостатком которого было нетактичное отношение к попам: как встретит на улице, так по матушке!» Другие (подруги Ривы) утверждали, что он ее «заманил и бросил», мучил своими изменами, что несчастная жаловалась: «Он говорил, что любит не меня, а Сару Крамарову; вот Сара — настоящая комсомолка, а ты — жидовка и пролаза!» Так или иначе, ненавистник духовенства стал жертвой собственного темперамента, безответственного понимания свободы любви и зависимости от мнения коллектива. На суде он признавался: «Товарищи издевались надо мной — живешь с крокодилом». Под влиянием товарищей он ушел от «крокодила» к «настоящей комсомолке». И Рива наложила на себя руки. После сей драмы Константин окончательно разочаровался в ценностях комсомольской жизни и решил самоутвердиться другим — криминальным — путем. На первой же попытке ограбления его шайка «засыпалась».

Приговор суда был суров: всем