В тихом омуте нэпа - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий Страница 22

Из Екатерининского канала… Ах, откуда наше семейство? Из Слонима, да. Дети? Дети есть — и дочка, и зять, и я, и муж-инвалид, и две жилички — всего восемь человек». Далее престарелая Хая слезно жалуется гражданину судье на соседок: «Она не пускала меня в ванную комнату, а ее дочка облила меня водой, так что я заплакала. А теперь она имеет такое нахальство и говорит, что она меня не била…» Судья, утомленный распутыванием хитросплетений коммунальных взаимоотношений, предлагает соседям мирно уладить конфликт. Гражданка Мительман не против: «Помириться? Если они дадут на вас подписку, что никогда не будут меня обижать, — так я им прощаю! Я старый человек, и зачем мне ссориться? Но когда она кричит на меня: „Я требую чистоту, я требую чистоту!“ — так скажите, пожалуйста, что им нужно от старого человека?!»

Да, участи судьи не позавидуешь. А что касается народного судьи времен начала построения социализма в одной отдельно взятой стране, так ему, пожалуй, не позавидуешь особенно. Похоже, никогда суды не были завалены таким количеством мелкосклочных дел, выросших на коммунальной почве. Впрочем, в вышеприведенных случаях обошлось хотя бы без жертв. Что получалось далеко не всегда.

Рельсом по кумполу

Очень нередко бывало, что конфликт, родившийся в местах общего пользования или вспыхнувший на жилплощади одного из соседей, заканчивался пролитием крови.

В 1926 году в суде рассматривалось дело о нанесении тяжких телесных повреждений некоему Гаврилову. Ситуация вырисовывается следующая. Дмитрий Емельянов, стопроцентный пролетарий, проживающий неподалеку от завода «Красный треугольник», на Курляндской улице, дом № 26, в коммунальной квартире, как-то раз, возвращаясь с работы, повстречал на улице знакомого гармониста. Емельянов, ясное дело, уже был выпивши, но за такую встречу как не пропустить стаканчик? Пошли в пивную, посидели, разобрало, решили продолжить. Отоварились в магазине и отправились к Емельянову домой. Комната Дмитрия таится где-то в темной глубине огромной квартиры, в конце длиннющего, грязного, едва освещаемого тусклой лампочкой коридора. Цепляясь за стены и друг за друга, кое-как преодолели это опасное пространство. Притащились, сели, выпили; гармонист заиграл. На звуки музыки и веселья сбежалось с полдюжины жильцов, тоже не идеально трезвых. «Русская горькая» скоро кончилась; томимый духовной жаждой, Емельянов побежал в лавчонку за добавкой. Вернувшись, застал жизнерадостную картину: в его комнате под не совсем верную музыку развеселой гармошки плясали «русского» и вприсядку очумевшие соседи. Почему-то ему, доселе разделявшему общее веселье, решительно не понравились танцы. Внезапно помрачнев, хозяин стал хватать плясунов за плечи и выпихивать их из комнаты, изрыгая хриплые, не вполне ясные ругательства. На беду, один из жильцов, молодой такой шалопай по фамилии Гаврилов, перебрав спиртного, не захотел прекращать светское времяпрепровождение и в процессе выпроваживания даже уцепился за косяк. Не раздумывая долго, Емельянов схватил кусок рельса, для какой-то надобности валявшийся в углу комнаты, и звезданул им Гаврилова по башке. Потерпевший грохнулся без чувств на пол, а правонарушитель, сев за стол, продолжил выпивание.

Емельянов протрезвел на следующий день в камере; Гаврилов же очухался лишь через пару недель в больнице. На суде потерпевший, оглохший от удара на одно ухо, заикаясь, просил о снисхождении к подсудимому. Мол, выпил человек, с кем не бывает, мы все выпивши были. Подсудимый вину признал, а на вопрос судьи об угрызениях совести мрачно ухмыльнулся. За что и получил три года.

А вот подобный случай, только с экзотическим, национальным колоритом. В те годы чистильщиками обуви в Москве и Ленинграде работали почему-то почти исключительно айсоры — представители ближневосточной народности, именуемые в народе ассирийцами. В доме № 54 по проспекту 25-го Октября образовалась целая колония айсоров, несколько сот человек. Выходцы из Персии, питерские айсоры были христианами и свято блюли церковные праздники. В частности, старательно напивались на Пасху, Успение, Рождество… Как раз на Рождество 1925 года во дворе дома-колонии подвыпившие «восточные люди» повздорили между собой. Дело кончилось крупной дракой, в пылу которой некто Юлев опасно ранил ножом некоего Геворгизова. Тот, впрочем, выжил и на собранные соплеменниками деньги отбыл в Крым лечиться. А перед этим помирился с обидчиком; в знак примирения Юлев даже выжег себе клеймо на руке. К сожалению, прокурор не признал в трогательном знаке дружбы обстоятельства, достаточного для прекращения дела. Юлев был судим. На суде оправдывался: «Зачэм убивать буду? Нэ надо убивать. Друзья были, Рождество было, пьяные были…» Пылкому южанину дали год условно, принимая во внимание его молодость и несознательность.

Зеленый змий и белая чума

О распространителях подпольного алкоголя и наркотиков

Люди почему-то во все времена тянутся к дурману. Периоды социальной нестабильности, «смены вех» открывают дорогу самым зловредным способам самооболванивания. Когда жизнь, обновляясь, ставит перед одной отдельно взятой личностью слишком много вопросов, возникает соблазн уйти от ответа. Напиться. Накуриться какой-нибудь дряни. Кинуться на иглу. В общем, тем или иным способом снять с себя ответственность за собственное бытие. В усталом обществе распространяется установка на легкую, «изячную» жизнь — и его, общество, захлестывает «чумовая» волна пьянства и наркомании. Сейчас мы как раз это и наблюдаем. «Оторвись по полной!», «Живи со вкусом!», «Бери от жизни все!» — эти рекламно-гедонистические лозунги являют лицевую сторону медали, на обороте которой — пивной алкоголизм молодежи, шприцы на лестничных площадках, неуправляемый разгул наркотической преступности, число человеческих жертв, сопоставимое с результатами большой войны. В истории все, увы, повторяется. Нечто похожее творилось в годы нэпа. Разве что масштабы бедствий все же были несколько умереннее.

Почем «рыковка» для народа?

Кажется, не существует на Руси более древней проблемы, чем пьянство. Умные правители извлекали прибыль из великой слабости великого народа, глупые пытались с ней бороться, попытки борьбы неизменно заканчивались крахом самого государства.

Годы «пьяного бюджета» Витте и Коковцова были годами промышленного подъема в России; затем началась Мировая война, и благонамеренные дураки, возглавлявшие правительство, ввели «сухой закон». Далее все свершилось с изумляющей быстротой: в 1914 году в стране была запрещена продажа спиртных напитков, а в 1917-м грянула революция. Ленин справедливо писал, что Великий Февраль поставил вопрос о власти, но не решил его; к этому надо добавить, что он также поставил и не решил вопрос о водке. Временное правительство продолжило империалистическую войну и не отменило «сухой закон» — и вот оно сметено повой революционной волной. Погромы винных погребов Зимнего дворца в октябре — декабре 1917 года открыли ворота новой эпохи: как Моисей, ударив посохом в скалу, извел из нее водопад живительной влаги, так большевистский ВРК, ударив красногвардейским прикладом в днище бочки коллекционного императорского коньяка,