Валерий Замулин - Прохоровское побоище. Правда о «Величайшем танковом сражении» Страница 88

С первого часа бой за свх. «Октябрьский» и выс. 252.2 напоминал морской прибой. Четыре танковые бригады, три батареи сап, два стрелковых полка и один батальон мотострелковой бригады волнами накатывались на этот район, но, встретив ожесточенное сопротивление врага, вновь отходили. Так продолжалось почти пять часов, пока гвардейцы не выбили эсэсовцев из этого района, понеся при этом колоссальные потери. Из воспоминаний участника боя унтерштурмфюрера Гюрса, командира мотострелкового взвода 2-го грп:

«Русские начали атаку утром. Они были вокруг нас, над нами, среди нас. Завязался рукопашный бой, мы выпрыгивали из наших одиночных окопов, поджигали магниевыми кумулятивными гранатами танки противника, взбирались на наши бронетранспортеры и стреляли в любой танк или солдата, которого мы заметили. Это был ад! В 11.00 инициатива боя снова была в наших руках. Наши танки нам здорово помогали. Только одна моя рота уничтожила 15 русских танков».

К этому моменту на гребне высоты уже находились и танки «Лейбштандарт», в том числе и 7-я рота. Именно это танковое подразделение противника, как вспоминал его командир фон Риббентроп, стало первым из 1-го тп СС, с которым вступили в единоборство танкисты армии П.А. Ротмистрова. В начале боя в «четверку» командира роты, находившуюся у совхоза, угодил снаряд, и танк загорелся, фон Риббентроп вынужден был сменить машину. Здесь же были подбиты еще три танка его роты. Но основные силы танкового полка по-прежнему находились за противотанковым рвом и участвовали в отражении атак огнем с места.

С точки зрения здравого смысла трудно понять, зачем столь продолжительное время значительные силы бронетехники бросались на мощный противотанковый опорный пункт, если уже после первого часа боя было ясно – надо менять тактику. Тяжелой артиллерией ни армия, ни корпус в достаточном количестве не располагали, в этой ситуации следовало приостановить наступление, вызвать авиацию и попытаться найти путь в обход этой высоты. Почему командующий 5-й гв. ТА и стоявший рядом начальник Генерального штаба не прислушались к своей профессиональной интуиции, понять трудно.

Резкая потеря темпа движения корпусов уже после 30–40 минут атаки, последовавшая затем неразбериха, потеря управления и в конечном итоге полная ее приостановка были следствием не только сильного сопротивления противника, но и того необдуманного приказа с четко сформулированной задачей, который получили танкисты вечером 11 июля. Это потом, после войны, в мемуарах генералов, а затем и исследованиях историков появилась версия, что армия П.А. Ротмистрова участвовала в контрударе по ослабленным флангам группировки врага. А перед боем комбриги и комбаты читали боевые приказы, в которых черным по белому было написано: «С21.00

11.07.43 г. все части должны быть готовы к движению в исходный район для ввода в прорыв»[297].

Как известно, при вводе в прорыв подвижных соединений впередистоящие войска должны уничтожить организованное сопротивление противника на запланированном для ввода участке. Если артиллерия и пехота не полностью справились с этой задачей, то, по крайней мере, они должны уничтожить противотанковые средства врага на переднем крае. Лишь после этого есть смысл выдвигать бронетехнику. На такое развитие боя ориентировали штабы корпусов 5-й гв. ТА командный состав, на это же настраивались комбриги и комбаты, экипажи боевых машин. Однако реальность, с которой столкнулись танкисты П.А. Ротмистрова, была далека от этих ориентировок. Поэтому, когда боевые машины вышли на дистанцию прямого выстрела орудий и встретили хорошо организованную и четко управляемую ПТО врага, экипажи были просто ошеломлены. Ведь под ураганным огнем было необходимо не только вести бой, но прежде всего психологически перестраиваться от рывка в глубь обороны противника к позиционной борьбе со средствами ПТО.

Особенно сложно пришлось командирам рот, батальонов и бригад.

Кстати, последние тоже действовали в боевых порядках наступающих соединений, как и весь личный состав. Они находились в тех же условиях, что и экипажи линейных машин – под шквальным огнем артиллерии и бомбежкой. В то же время от них требовалось не только самим перестроиться, но и в считаные минуты принять правильное решение, сформулировать его в лаконичный приказ и отдать подчиненным. От их реакции и профессионализма напрямую зависел исход боя и соответственно жизни сотен людей.

Как вспоминали участники сражения, в этот момент эфир превратился в котел человеческих эмоций, на радиоволнах начало твориться что-то невообразимое. На фоне обычного потрескивания помех в наушники неслись десятки команд и приказов, а также все, что думали сотни русских мужиков из разных концов о «гансах», «фрицах», фашистах, Гитлере и прочей сволочи. Эфир был настолько переполнен ядреным русским матом, что, казалось, вся эта ненависть может в какой-то момент материализоваться и вместе со снарядами ударить по врагу. Под горячую руку танкисты вспоминали и собственное начальство, которое завело их в это пекло. Поняв, что эмоции перехлестывают через край и мешают не только сосредоточиться, но и парализуют радиосвязь, командир 18-го тк лично открытым текстом потребовал прекратить «хулиганить» в эфире. Это подействовало, но не надолго.

В 10.30–11.00 продвижение четырех танковых бригад и трех батарей 1446-го сап у выс. 252.2 и у совхоза было остановлено, начался тяжелый огневой бой с хорошо организованной противотанковой обороной.

П.А. Ротмистров понял, что без овладения совхозом дальше двигаться невозможно, поэтому отдал приказ комкорам вновь синхронно с двух сторон ударить по совхозу всеми имеющимися под рукой силами. Но в той ситуации добиться какой-либо слаженности оказалось уже невозможно. Рациональнее было не жечь машины у высоты 252.2, а применить маневр и обойти его слева, как это сделал командир 1/32-й тбр майор С.П. Иванов. Под прикрытием первого эшелона комбат отдал приказ следовать. 15 экипажей двинулись за ним через железнодорожную насыпь, обходя выс. 252.2 с юга. Прикрывшись лесопосадочной полосой вдоль насыпи и дымом, танкисты на полном ходу прорвались на стыке 1-го и 2-го грп СС и примерно в 9.30 с юго-западных окраин ворвались в свх. «Комсомолец», тем самым углубившись в оборону дивизии «Лейбштандарт» на 5 км. Этот бросок прикрывала часть 1/53-й мсбр, которая успела прорваться за этой группой танков.

Полковник С.Ф. Моисеев не среагировал вовремя на ситуацию, он точно выполнил приказ и повел бригаду не в обход совхоза, а тем же путем, что и шли основные силы 32-й тбр. Поэтому и результат оказался прежним: боевые машины его 31-й тбр у выс. 252.2 начали гореть как свечи. Комбриг сделал попытку обойти высоту, но принял ошибочное решение. Он отдал приказ перенести усилия батальонов не на левый фланг, где прошла группа майора С.П. Иванова, а на правый. Бригада вышла в полосу 18-го тк и, продвинувшись в район 1 км северо-восточнее свх. «Октябрьский», вновь была встречена сильным огнем противника из совхоза. После этого атаку приостановили. Впоследствии эта оплошность дала повод командованию корпуса указать комбригу на его неправильные действия в ходе этого боя. В докладе на совещании Военного совета 5-й гв. ТА 13 сентября 1943 г. по итогам летнего периода боевых действий И.Ф. Кириченко в качестве одного из главных недочетов 12 июля указал именно на эту ошибку комбрига-31:

«…31-я тбр в боях за Прохоровку своевременно не развила успех 32-й тбр, что дало возможность противнику подтянуть противотанковые средства и задержать наше успешно начавшееся наступление»[298].

Таким образом, стрелочником оказался полковник С.Ф. Моисеев (несколько раньше виновным за неудачу армии в ходе контрудара был назначен генерал Б.С. Бахаров). Получалось, что приказ П.А. Ротмистрова о массировании танков на направлении главного удара корпуса, а значит, и армии, в критический момент был сорван именно неповоротливостью командования этой бригады. Что в свою очередь повлияло на весь ход боя. А то, что требование командарма в той ситуации было единственно правильным, подтвердил прорыв группы майора П.С. Иванова. Следовательно, вопрос об ответственности командования армии за неправильное решение об атаке без должной артиллерийской и авиационной обработки узла ПТО на выс. 252.2, в ходе которой два соединения истреблялись несколько часов кряду в бесплодном штурме, задвигался на второй план.

Формально генерал И.Ф. Кириченко был прав. Лишь командир бригады должен принимать окончательное решение, ему непосредственно на поле боя виднее, на каком участке сконцентрировать силы соединения, каким путем направить батальоны, чтобы решить поставленную задачу при минимальных потерях. Но это в том случае, если он обладает всеми данными об оперативной обстановке и у него была действительно возможность маневра.