Еретики - Максим Ахмадович Кабир Страница 11

— К чему вы клоните?

— Мне вчера такое приснилось…

— Женщина? — Прасковья спросила и пожалела о вопросе. Словно их с Тетерниковым сны могли дублироваться.

— Что? Нет… Мне приснилось, что меня убили. Порезали ножами. Не помню кто, но было очень больно.

— Считаете, это знак?

Тетерников указал на прислоненную к стене сарая винтовку.

— Считаю, что и до ветру надо ходить во всеоружии. Вы спрашиваете про это место. Оно нехорошее. В погребах мне почудилось, что за спиной у меня стоит козел.

— Козел?

— Да, и не забывайте, что вам говорили о смехе в пятницу. Огромный козлище, вот как мне подумалось. С чего — ума не приложу.

— Вы еще не видели схимницу. — Прасковья рассказала о своем визите к старухе.

— Ну дела… — Тетерников почесал затылок. — Не обитель, а паноптикум. Кто более безумен: тот, кто сошел с ума не по своей вине, или тот, кто безумствует по доброй воле?

— Хорошо сказано.

— Это из «Дон Кихота». Мировая книга.

Прасковья затянулась папиросой.

— Что-то тут нечисто, короче, и я выясню что.

— А могу я спросить?

— Попытка — не пытка.

— Вы после войны планируете остаться в органах?

— Пока не искореним преступность.

— А при коммунизме?

— Не знаю… может, учиться пойду. Мне интересна архитектура.

— Вот те раз.

— А что? Не похоже, что я где-то, кроме фронта, сгожусь? — Рядом с парнем старше ее на несколько лет Прасковья вдруг почувствовала себя разбитой и древней. Сестрой Геронтией, обреченной перебирать четки в комнате без окон.

— Ну что вы, — горячо запротестовал Тетерников. — Вы такая женственная. Вас фотографировать надо, принцесс с вас писать.

— Ну, будет, — пресекла Прасковья. — Языком треплете. Вы, вон, лучше стихи почитайте.

— Какие?

— Как какие? Свои. Вы же поэт?

— Поэт. — Тетерников на мгновение прикрыл глаза. — Хорошо. Без названия.

Прасковья уселась поудобнее и обхватила руками колени. Тетерников продекламировал, отбивая ритм ребром ладони:

Миру — мир.

Мир умер.

Всюду слышен

Наш шаг.

Мы из хижин,

Из шахт.

А вы не покаялись!

Ваша вина!

Греми, апокалипсис,

На все времена!

По сердцу трещина

От штыка.

Красноармейщина,

Штык втыкай!

Лучше помереть в бою,

Чем быт!

Вместо «баю-бай» пою:

Бою быть!

Тетерников резко встал и зашагал взад-вперед, так что Прасковье приходилось крутить головой.

Музыка гремит,

Аж в ушах темно.

Музыки лимит —

семь нот.

До-сви-дания, старый мир.

Ре-волюция, до-ре-ми.

Ми-ру старому срок до утра.

Фан-фары! Ур-ра!

— Монашек разбудите, — сконфузилась Прасковья, но вдохновленный стихотворец не услышал ее.

Злое времечко,

Пощади!

Люди — семечки

Площади.

Площадь — подсолнух.

Поле — мир.

Из будней сонных

Масло жми!

Тетерников замолчал и посмотрел на Прасковью торжественно.

— Ну… — сказала она. — Это было громко.

— Наша поэзия будет оглушительной!

— Ваша?

— Поэзия русского футуризма!

— Я только не поняла про уши. В ушах всегда темно, но не от музыки же.

— Это образ такой. И вообще стихи — из ранних. Я сейчас иначе пишу. Послушайте.

— Викентий. — Прасковья вгляделась в ночь.

— Хруп! — воскликнул Тетерников. — Пурх! Элохим льет алого льна лье! Или снегогость метелистый? Хруст пург, текелели.

— Викентий, — перебила поэта Прасковья. Ее устраивали Некрасов и Фет, местами — Надсон и Демьян Бедный. Но от всяческих Маяковских начиналась мигрень.

— Вам не понравилось? — огорчился Тетерников.

— Очень понравилось. Но только что кто-то вышел из монастыря.

— Монашка? — Тетерников подхватил винтовку.

— Похоже на то.

Они выскользнули из тени и пересекли двор. Дверь в воротах была открыта. За куртинами дул порывистый ветер, и никого не было в поле, на тропе или у теплицы. Прасковья кивнула на протоптанную вдоль стены стежку.

— Что у вас там хрустело? — поинтересовалась шепотом. — В стихе.

— Пурги, — ответил автор так же шепотом, поставив ударение на первый слог. — Как пурга, но во множественном числе.

— А чего она хрустит? Пурга шелестит, воет…

— Вот тут вы ошибаетесь…

— Тс-с!

Они замерли у гнущихся на ветру деревьев. По небу быстро плыли облака, то скрывая луну, то вновь выпуская ее на свободу. За деревьями лежало кладбище. Горсть растрескавшихся плит и гниющих крестов. Листья летели к соглядатаям, как крошечные ладошки. Ветви, словно лапы вурдалаков, тянулись к праху. Вылезший из чернозема корень черешни показался Прасковье засушенной человеческой кистью, ведьминой рукой славы.

На кладбище кто-то был. Человек, стоящий по-собачьи возле одинокого склепа. Прасковья и Тетерников обменялись взглядами и двинулись вперед. Луна осветила сгорбленную спину, подрясник.

— Эй, вам плохо?

Инокиня обернулась. Прасковья узнала молодую сестру Феофанию. Каштановый локон волос выбился на лоб. Выражение лица под вуалью полутьмы изумило Прасковью. В нем не было ни капли смирения. В нем читался экстаз. А эти приоткрытые, припухшие губы, эти блестящие глаза!

— Мне хорошо, — сказала сестра Феофания, вставая. Поправляя одеяния, она задержала руку ниже живота. Облизнулась и посмотрела на Прасковью с вызовом. — Ангелы велели мне навестить сестру Ефросинью. — Монашка потрогала перекладину ближайшего креста. — Такое иногда случается. Но тут ужасный ветер… я упала…

— Идите к себе, — сказал Тетерников. — Нечего бродить ночью самой.

Сестра Феофания подобрала подол подрясника и ретивой козой упрыгала в темноту.

— Дурочка, — проворчал Тетерников и сморщился. — Чем здесь воняет?

«Зверем», — подумала Прасковья, подходя к склепу. Массивная дверь в полосах кованого железа была заперта. Запах мочи и шерсти, волчий, козлиный, струился из погребального сооружения, вернее, так казалось Прасковье.

— Ну что, возвращаемся? — Тетерников закрылся от сора, летящего в глаза.

Прасковья еще полминуты рассматривала склеп.

* * *

Ей приснился дом, пропитанный ароматом хвои и свежеиспеченных булок. Елка, украшенная золотистым дождиком, пряниками и орехами. Папа курит трубку, опустил очки на кончик носа и наблюдает с улыбкой, как его «беспечные девочки» кладут между стеклами окна обрезки атласной ткани — для красоты. И ни папа, ни мама, ни их чадо не замечают усталой тетки в штанах и военной рубашке — Прасковьи, смотрящей в прошлое сквозь горячие слезы.

Прасковья не хотела покидать гостиную своего детства, но родители начали таять, комната — испаряться. Последней исчезла елочка. Прасковья открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Сетчатку обжигал яркий свет. Его источали каменные стены.

Прасковья напрягла мускулы, чтобы сесть, но не сумела и пальцем пошевелить. Незримая тяжесть надавила, норовя сломать ребра. Все, что Прасковья могла, — вращать глазами и судорожно втягивать воздух сквозь сжатые зубы.

В келье кто-то был. Этот кто-то кутался в кокон тьмы и распространял смрад дикого животного. Столб из дымного мрака вздымался