Ювелиръ. 1810 - Виктор Гросов Страница 13

В случае с Николя все ясно, банальная бытовая интоксикация. А сколько еще таких переменных в уравнении? Холера, тиф, дизентерия — болезни грязных рук и сырой воды. Чахотка — следствие сырости и спертого воздуха.

Что, если создать для Бориса… чистую комнату? Изолированный контур? Стерильный купол?

Робкая поначалу мысль, начала обрастать деталями, как кристалл в перенасыщенном растворе.

Я не могу переписать его ДНК. Но я могу перестроить среду обитания. Изменить условия эксплуатации организма.

У них есть ресурсы. Океан денег. У меня — знания о медицине будущего. Не таблетки и скальпели, а система. Санитария, профилактика, техника безопасности.

В голове начал вырисовываться план. Частный санаторий. Лечебница строгого режима, спроектированная лично мной. Водопровод с угольными и песчаными фильтрами, а не жижа из Невы. Канализация, уходящая далеко за периметр, а не в соседнюю канаву. Приточная вентиляция без сквозняков. Пищеблок, где продукты проходят токсикологический контроль, а посуда вываривается в кипятке.

И персонал. Лечить самому — увольте, статья за незаконное врачевание. Но я могу нанять лучших. Того же доктора Беверлея. Мужик толковый, мозг гибкий. Если дать ему правильные инструменты и жесткие протоколы… Если запретить ему «отворять кровь» по любому чиху. Получилось же научить его мыть руки спиртом и кипятить ланцеты — внедрить то, до чего Земмельвейс додумается только через сорок лет. Ввести жесткий карантин на входе.

Я стану… техническим директором выживания рода Юсуповых. Я выстрою вокруг наследника стену из науки и здравого смысла.

Это был выход. Я не обещаю бессмертия. Я не подписываюсь под снятием порчи. Я обещаю создать систему максимальной защиты. Минимизировать внешние риски. Если парня добьет генетика — тут уж извините, заводской брак, претензии к Создателю. Но если его попытается убить холерный вибрион, отравленный паштет или грязный ланцет — это я перехвачу.

И это честная сделка. Я продаю им технологии выживания. Они оплачивают мне технологии творчества.

— Ну что, Толя, — я зло усмехнулся своему отражению в темном стекле. — Поздравляю. Кажется, мы открываем еще и медицинский филиал.

Что я еще могу?

Антибиотики. Пенициллин. Великий уравнитель. Я помню историю Флеминга: забытая чашка Петри, плесень, чистый круг. Но тут же сработал внутренний предохранитель. Между «знать о плесени» и «получить чистый препарат» — пропасть шириной в столетие. Какой штамм нужен? Как его очистить от токсинов? Как рассчитать дозировку? Я ювелир, а не микробиолог. Кормить наследника богатейшего рода империи заплесневелым хлебом или колоть ему кустарное варево, надеясь на авось — это не лечение. Это русская рулетка с полным барабаном. Исход: анафилактический шок, смерть и петля на моей шее. Тут не спасет ни Элен, ни вензель императрицы.

Отметаем. В биохимию я не лезу. Это минное поле.

Что еще?

Я посмотрел на свои руки. Руки ювелира, привыкшие чувствовать металл. Я умею строить системы. Умею находить усталость материала и слабые узлы в конструкциях. Человек — та же конструкция, подчиняющаяся законам физики.

Девятнадцатый век был красив, как ядовитый цветок и столь же смертелен. Свинец, ртуть, мышьяк — здесь это косметика, лекарства и декор. Светские львицы втирают в кожу свинцовые белила, добиваясь аристократической бледности, и умирают от отказа почек. Детские комнаты оклеивают обоями с «парижской зеленью», чтобы они радовали глаз изумрудным мышьяком. Лекари кормят пациентов сулемой и пускают кровь при анемии, добивая ослабленный организм. Даже вода здесь работает как бомба замедленного действия.

Я могу стать их фильтром, их системой контроля качества. Проверить каждый дюйм дворца. Взять пробы штукатурки, ткани, воды. Выкинуть всю отравленную мебель, содрать ядовитые штофы. Заставить пить только воду, прошедшую угольную очистку. Исключить факторы риска, которые медленно, незаметно подтачивают ресурс наследника.

Дальше — топливо. Еда. Цинга, рахит, анемия — спутники даже богатых столов. Они едят изысканно, но биохимически безграмотно. Я не смогу объяснить им, что такое «витамины», не прослыв сумасшедшим, но я знаю суть. Лимоны, квашеная капуста, свежие овощи, рыбий жир. Я составлю для Бориса регламент питания, который укрепит его броню изнутри.

Это уже кое-что. Санитарный кордон.

Но оставалась переменная, которую сложнее всего просчитать. Человеческий фактор.

Юсуповы богаты до неприличия. А там, где сверхприбыли, всегда роятся зависть и интриги. Что, если «проклятие» — это не рок, а чья-то злая воля? Конкуренты? Побочные ветви, жаждущие наследства? В этом веке жизнь стоит дешево. Если есть заказ, исполнитель найдется. Подкупленная нянька, толченое стекло в супе, подпиленная подпруга у лошади.

Безопасность. Не мой профиль, но даже моих поверхностных знаний хватит на этот век.

Я предложу им фортификацию. Сейфы. Механические запоры, которые не возьмет ни одна отмычка. Скрытая сигнализация на растяжках. Окна со стальными ставнями. Потайные ходы для эвакуации.

И протоколы. Я перестрою работу их охраны. Хватит дремать у дверей в красивых ливреях. Фейс-контроль. Досмотр. Проверка еды. Наблюдение за челядью. Я дам им инструменты тотального контроля.

Не перебор ли?

Я не мог дать им эликсир бессмертия. Не мог переписать генетический код. Но я мог возвести вокруг их сына многоуровневый защитный купол.

Первый контур — биология: гигиена и правильное питание.

Второй контур — экология: устранение бытовых ядов.

Третий контур — медицина: жесткий контроль над врачами.

Четвертый контур — физическая защита: замки, периметр, охрана.

Комплексный подход к задаче выживания биологического объекта.

Я бы на его месте сбежал бы наверное. Но можно превратить все это в игру. Надо будет подумать над этим.

Конечно, гарантий нет. Кирпич может упасть на голову любому — случайность, шальная пуля, война. Я не всесилен. Но снизить вероятность летального исхода с девяноста процентов до десяти-двадцати — это в моих силах. Убрать рукотворные факторы, оставив лишь волю случая.

И это было честно. Я не буду торговать воздухом и магией. Я предложу им работу. Системную, дорогую, адски сложную работу по сохранению жизни.

От холодного стекла на лбу остался влажный след. В нише, застыв восковыми фигурами, ждали заказчики. Время для них остановилось.

Сомнения все еще царапали сознание — стоит ли подписываться под этим самоубийственным контрактом? Взять на себя ответственность за жизнь человека, которого я в глаза не видел? Умрет он — и меня назначат крайним, обвинят в шарлатанстве и наживе на чужом горе.

Эх, Толя, что же делать?

Я выдохнул, поправил манжеты и направился обратно в зал. Я шел к ним, чувствуя холодок в животе.

Толпа расступалась неохотно, но я резал этот людской поток, как ледокол. Лица, приклеенные улыбки, шелест дорогого шелка — всё