Рассвет русского царства. Книга 4 - Тимофей Грехов Страница 16

Провожать нас вышли Богдан и Семён. Десятник, опираясь на посох, хмурился, явно недовольный тем, что остается, но понимал необходимость.

Мы коротко обнялись.

— Берегите Курмыш, — сказал я. — И с Лыковым… будьте аккуратны.

— Езжай спокойно, Дмитрий Григорьевич, — произнёс Богдан, крепко пожимая мне руку. — Мы тут не дети малые, справимся. Главное, ты там… возвращайся.

Я и Лёва взлетели в седла и, взяв поводья заводных лошадей, не оглядываясь, выехали за ворота.

Первые сутки мы почти не спали. Мы гнали коней, пока солнце стояло высоко, переходя с рыси на галоп и обратно, щадя животных, но не жалея себя. Остановились мы лишь глубокой ночью, когда тьма стала хоть глаз выколи, у небольшого лесного ручья.

— Поить аккуратно, — уставшим голосом сказал я Лёве, сползая с седла. — Не давай им опиться. — Хотя, уверен, он и сам это прекрасно знал. Наши ноги гудели, спина, казалось, превратилась в деревянную доску.

Мы расседлали коней, дали им остыть, после чего долго растирали их пучками сухой травы, сгоняя мыльную пену и испарину. Это было важнее нашего собственного отдыха. Только когда животные обсохли и принялись хрустеть овсом из торб, мы позволили себе упасть на траву и пожевать холодного мяса с хлебом.

Благо, ночи стояли теплые и по-настоящему летние. А луна словно нам благоволила, хоть и плохо, но освещала дорогу.

— Едем дальше? — спросил Лёва, видя, что я смотрю на небо.

— Едем, — кивнул я и добавил. — Шагом, не спеша.

Мы снова сели в седла и двигались всю ночь.

На второй день, ближе к обеду, впереди замаячили купола Владимира. Мы не стали заезжать в центр, направившись прямиком на конный торг.

Наши заводные лошади, хоть и были крепкими, начали сдавать. Они выбились из сил, потеряли резвость, и дальше были бы нам только обузой.

— Не будь дураком, — сказал я Лёве, осматривая ряды. — Надо менять.

Друг нехотя согласился. Разумеется, своего Бурана я не продал. Но будем честны… Всю дорогу я его жалел больше всех, ибо этот конь был мне дороже остальных.

Торг прошел стремительно. Я не торговался, не высматривал каждую царапину. Мне нужны были ноги и выносливость. Я выбрал двух крепких, жилистых меринов, явно привычных к долгой дороге. Своих же, уставших и взмыленных, отдал барышнику почти за бесценок.

— С доплатой два рубля, — заявил мужик, почесывая бороду и хитро косясь на моих ухоженных, но уставших коней.

— Держи, — я бросил ему монеты, не вступая в спор.

Два рубля, деньги немалые, но сейчас они не имели никакого значения. После чего мы перекинули седла и снова рванули в путь, оставляя Владимир позади.

К исходу третьего дня, когда солнце уже начало окрашивать горизонт в багровые тона, вдали показались стены Москвы.

Мы въехали в город, лавируя в потоке телег и пешеходов.

— Куда теперь? — спросил Лёва, с любопытством оглядываясь по сторонам. Он первый раз был в Москве, и находился под впечатлением от столицы.

— К Шуйским, — пытаясь сориентироваться, ответил я. В прошлый раз я не особо запоминал дорогу, глазея по сторонам. Сейчас же узкие улочки казались одинаковыми, а повороты путались в уставшем мозгу. Плюс ко всему приходилось постоянно спрашивать прохожих… сверяясь со смутной памятью. Но в конце концов я узнал знакомый переулок.

— «Вот он!» — обрадовался я, увидев высокий частокол и резные ворота, за которым виднелась крыша богатого терема. Безусловно, это было подворье Шуйских.

Я подъехал к воротам и, не слезая с коня, тяжело застучал рукоятью плети по дубовым створкам.

— Отворяй! — крикнул я хриплым, сорванным голосом. — Лекарь из Курмыша прибыл!

— Кто на ночь глядя? — раздался настороженный мужской голос из-за высокого частокола.

— Я Дмитрий Григорьевич Строганов, — крикнул я, стараясь чтобы мой голос звучал как можно звонче. — Прибыл сюда по срочному вызову к боярину Василию Фёдоровичу…

— Ох, ё… — не успел я договорить, как за воротами послышалась какая-то возня, лязг засова и скрип петель.

Тяжёлые створки начали медленно отворяться, впуская нас во внутренний двор. Я едва держался в седле: ноги одеревенели, спина превратилась в сплошной комок боли, но, взяв волю в кулак, я выпрямил спину и попытался придать себе вид, будто вернулся с простой конной прогулки.

Да, понты. Но в это время ценилась именно сила!

Тем временем навстречу выскочил дружинник с факелом.

— Слава Богу, как же вы так быстро! — выдохнул он, оглядывая наших взмыленных коней, с которых клочьями летела пена. Он тут же развернулся к двум молодым караульным, застывшим в нерешительности. — Срочно бегите к боярыне Анне и сообщите, что лекарь прибыл! Живо!

Парни сорвались с места, а старший гаркнул на замешкавшегося конюха:

— А ТЫ ЧТО СТОИШЬ⁈ Коня у господина прими! И позаботься о них, как о родных!

Я перекинул ногу через круп лошади и сполз на землю. Колени подогнулись, и мне пришлось ухватиться за гриву, чтобы не упасть. Лёва спрыгнул рядом, выглядел он не лучше — серый от пыли, с красными от недосыпа глазами. Но, как и я, старался держаться ровно.

Перед тем как дать увести лошадей я погладил Бурана и отвязал с его седла медицинский саквояж. И не успел я сделать и пары шагов к крыльцу, как дверь терема распахнулась. На порог выбежала, именно выбежала, забыв о боярском достоинстве и чинном шаге, Анна Тимофеевна.

Она ловко, по-девичьи спрыгнула с последних ступенек и, подлетев ко мне, крепко обняла.

— Я молилась Богу, чтобы он принёс тебя к нам на крыльях, и, видимо, он услышал меня, — прошептала она мне в плечо. Голос её дрожал, в нём слышались слёзы, которые она из последних сил сдерживала.

Я слегка отстранился, заглядывая ей в лицо. Осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами, словно она постарела лет на десять с последней нашей встречи.

— Как Василий Фёдорович? — тут же спросил я.

Анна судорожно вздохнула.

— Плохо, Дима. Очень плохо. Со вчерашнего дня не приходит в себя. Жар такой, что к телу не прикоснуться. Его лечили лучшие лекари, какие остались в Москве, но… — она махнула рукой с выражением полного отчаяния. — После того, как Франческо казнили, многие иноземные лекари уехали из Москвы, испугались опалы. А наши… только молитвы читают да припарки ставят.

— А отец мой где? — спросил я, скользнув взглядом по фигурам, выходящим на крыльцо следом за хозяйкой.

И тут же увидел его. Григорий стоял чуть в стороне, опираясь плечом на резной столб. Даже в неверном свете факелов было сложно не заметить, что шрамов на его суровом лице поприбавилось… свежий рубец пересекал щеку. А левая рука покоилась