Коммерсант 1985 - Андрей Ходен Страница 2

Он замер. По спине пробежали мурашки. Клавдия Петровна. Комендант. Имя и должность всплыли сами. Вызвали волну инстинктивного страха — провинившегося школьника перед завучем.

Он заставил себя сделать шаг вперёд. Скрипнула половица.

Женщина подняла глаза. Не отрываясь от вязки. Взгляд был плоским, лишённым любопытства.

— Карелин? — Голос оказался низким и скрипучим, как несмазанная дверь. — А живой-то. Уже думала, в вытрезвитель звонить. Трое суток отметки нет. По справке о болезни не являлся.

Под маской холода на лице выступила предательская краска. Он опустил плечи. Сделал лицо пустым и немного растерянным — социальная маска «недалёкого студента».

— Голова… дико кружилась, Клавдия Петровна. В поликлинику сходить сил не было. Думал, отлежусь.

— Отлежишься у меня на подработке! Полы мыть во всех трёх корпусах! — она рявкнула, но в глазах цвета мутного чая мелькнуло профессиональное удовлетворение. Нарушитель пойман. — Ключ на. Комната 312. И чтоб я тебя больше в просрочках не видела. А то на учёт поставлю. Явка с повинной, так сказать.

Её спицы, замершие на секунду, снова застучали, отмеряя его вину. Она протянула ключ. Тяжёлый, стальной, на кольце из жёсткой проволоки. Он взял его. Кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

Первая стычка с низовым эшелоном системы. И тактическая победа.

В горле встал ком, горький, как от жёлчи. Цена — унизительная ложь и будущая отработка в виде мытья полов. Холодная часть мозга уже вела учёт: дебет — крыша. Кредит — моральный износ, долг, клеймо ненадёжного элемента. От этой бухгалтерии тошнило.

Он повернулся и побрёл по коридору. Линолеум под ногами скрипел на три разных лада, как расстроенный контрабас. Со стен, окрашенных краской цвета разбавленной горчицы, на него смотрели плакаты: «Учиться, учиться и учиться!» и «Экономика должна быть экономной!».

Последний вызвал короткую, горькую усмешку. О, да. Будет она у меня экономной. Как скальпель.

Лестница пахла сыростью и кошачьей мочой. На третьем этаже, у окна с замерзшими морозными узорами, стояли двое парней. Курили, жадно затягиваясь «Беломором». Они проводили его равнодушными взглядами. Чужака.

Дверь 312 была обычной, деревянной, с филёнками. В щели под ней пробивалась узкая полоска света. Доносился приглушённый голос из радиоприёмника — что-то про успехи сибирских нефтяников.

Он вставил ключ. Металл скрипнул. Замок с громким щелчком поддался.

Комната встретила его волной густого, обжигающего гортань тепла от раскалённой батареи. И сложным запахом: заварного чая, махорочного дыма, немытого тела. И чего-то сладковатого — яблочной кожуры.

Свет от голой лампочки под бумажным абажуром-конусом резал глаза.

Из-за стола, заваленного конспектами и чертёжными листами, поднялся парень. Коренастый, широкоплечий. С короткой стрижкой и лицом, на котором тревога смешалась с облегчением.

Сергей. Сосед. С Дона.

Воспоминания нахлынули смутно: совместные походы в столовую, помощь с чертежами.

— Макс! Чёрт тебя дери, ну где тебя носило? — его голос, с лёгким южным акцентом, дрожал не от злости, а от пережитого страха. — Я уже в деканат бегал! Думал, тебя под машину… Три дня!

Максим замер на пороге. Ключ всё ещё в замке. Искренняя тревога в этих карих глазах обожгла сильнее, чем взгляд коменданта. В его прежней жизни так не беспокоились даже партнёры.

Здесь, в этой убогой клетке, чужой человек волновался за него. Почти незнакомца.

Внутри что-то ёкнуло. Острое. Болезненное. Он с трудом опознал это как стыд.

Он заставил себя войти. Закрыть дверь. Звук щеколды прозвучал невероятно громко.

— Да так… — начал он. Голос, непривычно молодой, сорвался. Он откашлялся. — К родственнику съездил. Верхняя Салда. Поезд с рельс сошёл, задержка… связи не было. Сам понимаешь.

Ложь родилась тяжёлой. Топорной. Он видел, как Сергей слушает, кивает, но в глубине глаз остаётся тень сомнения. Не потому что не верит. А потому что чувствует — что-то не то. Что-то сломалось.

— Ладно, — вздохнул Сергей наконец, отводя взгляд. — Главное, живой. Чай будешь? Остался ещё, я как раз заварил.

Он повернулся к подоконнику. Там на электрической плитке с одной дырявой спиралью стоял закопчённый эмалированный чайник. Движения его были простыми, хозяйственными.

Максим скинул пальто. Повесил на гвоздь у двери. Сел на свою койку, покрытую колючим байковым одеялом с выцветшими звёздами. Дрожь, копившаяся в теле, начала медленно отступать. Сменяясь свинцовой усталостью.

— Держи.

Сергей поставил перед ним кружку с отбитой эмалью на ручке. Внутри на донышке тёмным пятном лежала заварка. Сверху плескалась янтарная жидкость. Рядом легла жестяная коробка из-под монпансье, наполненная сушками.

— Прошлогоднее варенье есть, вишнёвое. Добавить?

Максим покачал головой. Взял кружку в ладони. Позволил теплу жечь кожу.

Используй это, — прошептал внутри холодный голос. Эта простота — ресурс. Привяжи его к себе. Он пригодится.

Следом поднялась волна омерзения. К самому себе. К этой мгновенной калькуляции. Он отпил глоток. Чай оказался горьким. Пах дымом и железом.

— Спасибо, Серёг, — сказал он. В голосе прозвучала неподдельная хрипотца. — Я… я правда не хотел волновать.

Сергей махнул рукой. Сел напротив. Достал из пачки смятую сигарету.

— Да брось. Мы ж соседи. Вместе коней на переправе не меняют. Хотя… — он прикурил от газовой зажигалки, выдохнул едкий дым, — с переправой у нас тут всё ясно. Сессия на носу. Широков по политэкономии уже грозился, что половину потока завалит. Ты хоть конспекты смотрел?

Максим смотрел на него. На этого простого парня из станицы. Который волновался за соседа. Делился последним чаем. И боялся сессии.

Мир, который умещался в несколько простых уравнений: учёба, работа, девушка. Своя квартира через десять лет.

Такой понятный. Такой чужой. И такой хрупкий.

— Нет, — честно ответил он. — Не смотрел. Наверное, зря.

— Ну, браток, — Сергей засопел. — Тогда держись. Завтра как раз его лекция. Будет вдалбливать про хозрасчёт и эффективность. Скукота смертная.

— Вперёд, — брякнул Максим автоматически и тут же замолчал. От этой странной, нездешней интонации у него похолодело внутри. Вперёд. Кто так здесь говорит?

Но Сергей уже поворачивался на скрипучую сетку койки. Не заметил. Или сделал вид.

— Ладно, спать. Завтра вставать.

Он щёлкнул выключателем. Комната погрузилась в синеватый мрак. Прорезаемый только багровым отблеском от батареи и узкой полоской фонарного света из окна.

Максим лежал на спине. Руки под головой. И слушал.

Тяжёлое, ровное дыхание соседа. Скрип половиц сверху. Отдалённый гул трамвая.

Звуки чужого мира. В котором ему предстояло жить.

Он не мог спать.

Он подошёл к окну босиком. Линолеум под ногами был липким и холодным. Стекло — ледяным. Он приложил к нему лоб.

Внизу, в жёлтом круге света от