Еретики - Максим Ахмадович Кабир Страница 20

* * *

— Товарищ Туровец.

— Здесь.

Прасковья встала со скамьи перед церковной лавкой. Игуменья Ксения обвела ее встревоженным взором.

— Вы похудели. Не болеете?

— Нет времени на болезни. — Минуло полтора месяца с тех пор, как отряд большевиков нагрянул в Свято-Покровский монастырь и не нашел в его стенах или на кладбище ровным счетом ничего, ни живых, ни мертвых, ни демонов, ни людей, ни дыр, ведущих в Черные Леса, ни икон, написанных в агонии. Только монголы скалились с потолочной росписи в храме и шуршали на амвоне мыши.

— Рада вас видеть, — сказала игуменья. — Я думала, вы больше не придете.

«Разве я могу?» — безмолвно, одним взглядом спросила Прасковья. Чекистка и монахиня пошли по двору, мимо хозяйственных сооружений.

— Нас будут уплотнять, — сказала Ксения, передавая гостье керосиновую лампу. — В кельях разместят гарнизон. Вы знаете, чем это может грозить.

— Сделаю все, что в моих силах.

Ксения ключом открыла дверь на задворках монастыря. Крутая лестница вызвала неприятные ассоциации со ступенями в склепе. Проснувшись вчера, Прасковья увидела силуэт, распадающийся на ленточки мглы, высокое существо с длинными костями, которое наблюдало, схоронившись в углу, но исчезло… до поры до времени…

Ксения провернула ключ в замке, открывая следующую дверь, а потом — решетку.

— Он вырос, — заметила она тихо. — Будьте осторожны.

Прасковья кивнула.

— Я подожду вас наверху.

Шагая по сырому коридору, озаряя лампой путь, Прасковья думала о красноармейце Тетерникове. Что случилось с его телом? Что случилось с душой, если души существуют?

Прасковья, как и раньше, трудилась на благо республики, выполняла роль секретаря, делопроизводителя, следователя по спекулятивным делам, ездила на обыски. Но она больше не чувствовала радости от работы. Не верила в то, чем занимается. Коммунизм казался недостижимой целью, а Черный Лес был реальностью. Словно трещины пронзили мир, и за ними были деревья, и звезды, и сгустки похоти, бродящие по чащобе.

В барнаульском уезде крестьяне уничтожали ракообразных, призванных Колчаком. Добровольческая армия овладела Одессой и Киевом. Шли жестокие бои за «Некрономикон», находившийся, по слухам, в Бобруйске. А Прасковье было плевать.

Она согнала со лба мошку и перешагнула порог. Лампа озарила вытянутое помещение, бывший винный погреб, миску с обглоданными куриными черепками и цепь, уходящую от кольца в потолке за пределы света.

Сестры назвали заключенное тут существо Игошей. Она произнесла это имя и поставила лампу у ног.

Цепь легонько задребезжала, опускаясь, и коснулась каменного пола. Игоша вылез из темноты. Он и впрямь подрос, но пока не превышал размерами взрослого пса. Он и двигался как собака, припадая брюхом к плите. Единственный глаз, расположенный в центре деформированной морды, смотрел на визитершу с опаской.

Прасковья присела на корточки и заставила себя улыбнуться. Улыбка получилась жалкой, как это существо: скелетик, покрытый зеленоватой субстанцией, киселем, колышущимся на костях. Игоша раскрыл рот, усеянный мелкими зубами, и тяжело, хрипло задышал.

Беременность длилась три месяца, сопровождаемая жуткими болями. Когда залитая слизью кучка косточек и зеленых соплей шевельнулась и запищала, Прасковья до крови прикусила себе язык. Она все ждала, что ошибка природы сдохнет, навеки заткнется в колыбели. Но он выжил — боги ведают как.

Принюхиваясь, даже моргая с трудом, Игоша встал напротив Прасковьи. В слезящемся глазу мелькнуло узнавание. Слюна закапала изо рта на покрывало соломы. У Прасковьи закололо сердце.

Был ли он первой ласточкой, опередившей Сдвиг, предвестником звездного рака, или только так и мог выглядеть плод соития Прасковьи и насильника? Олицетворение отцовских грехов, заточенное в погребе монастыря. Как долго он сможет оставаться тайной?

Прасковья не хотела думать об этом сейчас. Она сунула руку в карман и вынула горсть рафинада. Желейные бока Игоши задрожали. Он приблизился, чтобы бородавчатым языком слизать подношения. Среди кубиков сахара лежал перстень с сердоликом. Игоша обнюхал его, взял губами и опустил на пол. Он любил блестящие вещи. В темноте хранились брошки и медные иконки — презенты от матери и монахинь.

— Это тебе папка передал, — сказала Прасковья надтреснутым голосом. Игоша накрыл перстень полупрозрачной кистью. Сквозь мясо виднелись пястные кости. Он доел сахар и потерся мордой о колено Прасковьи. Она осторожно погладила сына по шишковатому черепу.

Повинуясь порыву, она заговорила о коммунизме, при котором все будут счастливы, но, ни на грош не поверив в собственные слова, прервалась и заплакала. И, плача, гладя странное, ластящееся существо, она рассказала ему о мужчине по фамилии Тетерников, и о том, что кровь не пошла в свой срок, и о ребенке — братике или сестричке, — который, даст Бог, родится. Прасковья удивилась слетевшему с уст бабкиному «даст Бог». Какой Бог? Бог, сотворивший вот это? Сотворивший вот это с ней?

Сидя в полутьме, Прасковья говорила и говорила, а сын слушал, высыхали слезы, и страх отступал.

Восхождение

Рассказ

«Стена будет стоять тысячи лет. Герб Германской Демократической Республики и защитные символы из древних книг обеспечат ее нерушимость».

Эрих Хонеккер

1980

За кирпичным забором надрывались псы. Не меньше десятка зверюг, судя по остервенелому хору. Шольц отклонился к противоположной стороне узкой улицы, думая о зубастых пастях, разбрызгивающих слюну. Лай своры провожал его до поворота. Погода портилась, свинцовые тучи нахохлились над черепицей крыш, брусчатка блестела от мороси. Дома, возведенные при прусском королевстве, затворили ставни. В полумраке арок угадывались чудные пристройки, захламленные дворы и щербатые лестницы, уводящие в сырые недра зданий. Сушащаяся на веревках одежда приплясывала в эпилептическом припадке. Рубахи простирали к Шольцу рукава. Деревянный черт наблюдал из витрины; судя по пыли и паучьему макраме, лавка давно не работала, как и пивная с мальтийским крестом на скрипучей вывеске. Кто-то исписал стены и ворота бывшей конюшни углем: нечитаемые слова, похожие на раздавленных карамор.

Собачий лай, едва утихший, вновь настиг Шольца. Значит, он ходил кругами, потерявшись в средневековом лабиринте. Замшелые камни, тенистые галереи, трещины и скорбные физиономии маскаронов начинали нервировать. Словно он на самом деле спал в гостинице, возможно, захрапел после свинины с перченым супом и грезил о безлюдном городе и незримой своре.

В очередном тупичке Шольц ругнулся. Собирался возвращаться, ориентируясь по псиной перебранке, но замер, заметив конгломерат построек, сиамских близнецов от архитектуры. Крыши с люкарнами, искривленные водостоки, деревянные балконы. Вход в сросшиеся здания предваряло нечто, что могло стать аркой, но не сложилось, и, изогнувшись от земли до замкового камня, зодческая причуда растворялась в соседней постройке. В заглублении под этой сводчатой конструкцией были кованые двери и изъеденная древоточцами дощечка.

«Антиквариат. Музыкальные инструменты и